Чтение онлайн

Сытная жизнь, только вечные эти скитания вслед за грозами не по нём! Куда приятнее осёдлому — обживать недра матушки-планеты, укрывшей в своей утробе обе непутёвые расы в Час Расплаты.

Шахты, копи и копальни стали новыми городами, иногда и миллионниками. Поговаривали, что в Соединённых Шахтах живёт пять миллионов людей и репти, что там сохранилось производство довоенных технологий, что неимущие там не голодают, можно просто подать заявку в мэрию, а дальше получать бесплатную тушёнку из бобов и курицы и не работать, должно быть врали, ведь так далеко в своих странствиях Наг не забирался, это раз. Да и попробуй навертеть тушёнки на пять миллионов — это два. Ну и третье — Наг и в копях с копальнями себя прилично чувствовал. Чаще всего растопыривал свой рюкзак у местного базара и распевал разные песенки. Пел своё и популярное, изящные женщины-репти и теплокровные поселянки охотно бросали мелкие монеты, иногда его звали озвучить банкет, свадьбу, родыны или кремацию — тогда Наг был королём: и сыт, и пьян, и при металле, в общем, на курицу всегда хватало, на рюмку тоже. Но особенно он любил простаков вроде этой репти-переростка, выползающих порой из грустных семейных норок в большой мир с семейным же металлом, х-х-хе! Этих объегорить — чистый кайф, главное успеть первым, ибо конкуренция по части объегоривания была побольше, чем по части музыки, что в Жемчужных Копях, что в Алмазной Шахте, что в других местах, куда добраться можно было посуху, с караваном, за малую сумму, либо туннелями по билету, и куда его пускали по чипу. Да что говорить — Нага самого дважды объегоривали так, что мама не горюй. В первый раз сородич-репти, отобравший даже кормилицу-гитару, во второй — человеческая самка, куда без них. Вползет такая в твою жизнь горячей фантастической змеёй, опалит своим жаром и похотью, исчезнет вместе с кошельком! Так что нынче Наг держался настороже, и рюкзак свой берег как святыню, не расставаясь с ним ни на миг.

Продав антиквару золотой респиратор — святые мощи, придумал же кто-то отлить такую глупость вместо сотни золотых с логотипом своей шахты! — он обеспечил себя на до-олгое время. Такая удача, быть может, раз в жизни случается. Главное теперь не промотать деньжищи, а для этого Нагу просто надо не ходить в казино. Ни хвостом, ни когтем там не показываться. Но погудеть с недельку — самое то.

Термуху себе он сразу справил новую, дорогую, с вшитой защитой от облучения, с меховой подстёжкой, как у мэра шахты! Хоть в Степи ночуй под открытым небом, хоть на Северный полюс иди, во льдах играй пингвинам. Гитару, само собой, тоже хотел обновить, но в Копях не нашлось инструмента ему под стать и по нраву. В Алмазной Шахте несомненно найдётся, там мастера-инструментальщики до сих пор водились. Он обязательно туда доберётся, если здесь не застрянет с горячей человеческой шлюхой.

Номер Наг себе снял в наилучшей гостинице Жемчужных Копей, с лампами такими яркими, что любо-дорого взглянуть. С кроватью на половину комнаты. С цветами по углам. С джакузи. Наверху, у входа, кроме портье сидела охрана — гнала ворьё, а внизу наслаждались в номерах заезжие промышленники да купцы. Джакузи Нагу особо полюбилось — сидишь в горячей воде, ведь распаренный, кровь бурлит, пузырьки вокруг трепещут, человечья женщина к тебе прижимается, ты попиваешь зерновую перегонку из хрусталя Стеклянной шахты, да напеваешь песенку под нос — это ли не жизнь?

В джакузи его и взяли, в прямом смысле слова тёпленького. Наг и понять ничего не успел. Только что лежал, мурлыкал, пока красотка оглаживала, а вот его уже тащат из влажной неги два здоровенных репти с дикими мордами, под визгливый аккомпанемент дамы сердца.

— Умолкни, ш-шлюха, или тоже заберём, — сквозь зубы бросил ей один, зверски щуря глаз с узкой линией зрачка, и та заткнулась.

— Пойдёш-шь с нами, — за гребень волоча музыканта из ванной, прорычал второй.

Треш-пакет! Поверх термухи на обоих красовались кевларовые доспехи, и этот кевлар Нагу сразу сказал, что где-то он перешёл дорогу плохим парням. Возможно Детям ветра. Плакали его денежки — рюкзак разбойники загребли с ним вместе. Закончилась лафа в проплаченном номере. И славно будет, если жизнь Нага не закончилась. А потом ему на голову набросили мешок, и снова куда-то потащили, и охрана не сказала им ни слова, ни полслова. А чтобы Наг не верещал — угостили тумаком, от которого сознание потухло как в холодном сне. Пришёл в себя он только на верблюде, извиваясь поперёк седла. Верблюд мчался во все шесть ног, Наг трясся от его прыжков, как мешок с костями, весь свой ужин отрыгнул и онемел от холода в голой-то чешуе. Даже рогожки плохонькой не набросили разбойничьи рожи! Проклятые высидиши, хотели заморозить! Пожалуй, и термуха меховая пропала… Сука-мать, не о том Наг думает, надо не барахло жалеть, а мозговать, как выбраться самому из попандоса и хвост свой сирый вытащить…

Наконец, тряска прекратилась и музыканта грубо сбросили в примятую траву. Упал он скверно — пришиб заднюю ногу и бок. Потащили волоком, визжащего как земляной червяк, под рёв верблюдов, под хохот да шипящие голоса сборища бездарей, в чьи загребущие лапы он попал. Ох, говорила ему мамка не петь по кабакам срамных песен! Вспомнить бы, чем он прогневил Детей ветра… Наг высунул язык и даже сквозь запах вчерашнего ужина и ткань мешка почуял, как воняло беговыми животными и горящим углём — разбойники палили жаровни, нагревая свои чешуйчатые тела. «Плохи мои дела», — успел подумать Наг, и мешок с его головы сорвали.

С мордой, облепленной собственной рвотой, продрогший и отупевший от ночного холода, до полусмерти перепуганный Наг огляделся. Он оказался в жарко натопленном шатре с высокой конусовидной крышей и круглой дырой-дымоходом, со стенами, увешанными пёстрыми шерстяными коврами, как любили кочевники. У одной лежало автоматическое оружие довоенного образца, впрочем, самого нового вида. Тут же стояли затянутые в кевлар мордовороты, притащившие его несчастную тушку, каждый до зубов вооружён. В центре теплилась жаровня, рядом с жаровней высился трон, слепленный из кучи подушек — по-другому не назвать, у мэра родимой шахты кресло было меньше и скромнее, и уж точно без золотого покрывала. У жаровни на коленях стоял грязный голый человек в ошейнике с цепью и подбрасывал уголь из корзины. В медном тазу лежало кровавое мясо для барбекю. Говорили, Горын жрёт сырое, как мутант, — однозначно врали, иначе, зачем жаровня? Лицо человека в ошейнике было лишённым эмоций, глаза — удивительно пустыми, движения — размеренными, словно дикость происходящего давно вошла в порядок вещей. А на мягком своём троне сидел сам Горын, Наг видал его впервые в жизни, но сразу узнал, ведь больше в этой части Степи беспределить было некому — врагов и конкурентов этот злобный репти всех повывел. А может и повыел. С двух сторон к его ногам липли людские бабы, блондинка и шатенка, каждую украшал золотой ошейник с цепью. «С жиру бесится», — нервно подумал Наг, а вслух произнёс, поднимаясь и нижайше кланяясь хозяину шатра:

— Здравия желаю, Горын, Дитя ветра!

Первое, что бросилось в глаза — роскошная грива разбойника. Такой пышной, длинной и яркой, оранжевой, синей, зелёной гривы он отродясь не видывал. Второе — Горын был голым и здоровым. Впрочем, зачем бандюку термуха — вон как натоплено, да живые бабы собственной плотью греют. Третье — обилие золота, до которого, как и все разбойники, он был охоч.

— Ты что же, захотел меня, скромного певца, увидеть? — доброжелательно виляя кончиком хвоста, произнёс Наг. — Так позвал бы, я приш-шёл бы спеть славным репти-степнякам…

Ага, конечно. Позови его Горын, Наг бы чухнул по туннелям в самую дальнюю шахту. Однако, говорить этого не следовало. Огромная рука поднялась, в ней что-то блеснуло.

— Где ты это взял? — спросил Горын, и музыкант похолодел — в когтях бандит держал проклятый музами золотой респиратор.

— А, масочку? — спросил Наг, внимательно глядя, как топит жаровню человеческий раб. — Да так, принёс со Степи.

— Пс-с. Где ты это взял? — повторил Горын и яркая грива привстала дыбом.

Он даже не повысил тон, однако не нужно было хвостом чуять, чтобы понять — над грешной головой музыканта сгустились тучи, общими словами не отделаться.

— Встречная репти дала, — сказал Наг и весь сжался, боясь удара.

— Что за репти? — продолжал допрос Горын с гневно торчащей гривой.

— Молодая, здоро-овая такая, из горы какой-то выползла, встретил посреди Степи — за станцией черепаш-шников она ш-шла. Вроде из сектантов, змеевиков. Странная. Сама мне дала респиратор, подержи пока вернусь, говорит, боюсь потерять семейную вещь. Я ждал, ждал, заночевал в Степи, продрог до косточек, а та и не вернулась.

Разбойник молча смотрел на несчастного, перепуганного Нага, язык из приоткрытой его пасти выглядывал и прятался, пробуя воздух. Наверняка он чуял запах страха Нага и его блевотины.

— Зачем она шла за черепахой? — произнёс наконец.

Блондинка обняла его чешуйчатую ногу, прижалась к ней животом, и Наг заметил рудиментарный шестой палец на её руке. Палец некрасиво торчал вбок, но девушку это не смущало.

Наг сглотнул сухой комок в горле и поднял глаза на Горына. Поигрывая проклятым респиратором, перекатывая его в когтистых пальцах, показывая и пряча бледный язык, тот ждал ответа.

— Она… Сказала… Что ищет самку хумо, — запинаясь произнёс Наг с великой неловкостью. Здесь присутствовали не то чтобы люди, скорее, рабы Горына, но давняя привычка к толерантности была сильнее страха. — Купить хотела, поменять, я пояснил, что так нельзя…