Чтение онлайн

— Она снимает комнату на Сиреневом бульваре и часа через два будет на месте.

— Хорошо. Куда за вами заехать? В Ясенево?

— Нет, я сейчас на Лубянке, так что подскочу сам. Если не смогу, позвоню. До встречи!

Вернулся Слава. Я рассказал ему о том, что звонил Андриевский. И он поделился последними новостями коротко, но исчерпывающе:

— Ни хрена! Никто ни в одну больницу из интересующих нас людей не обращался по поводу огнестрельных ранений!

— Ну давай допустим, что убийца тоже не дурак, — мягко говорю я расстроенному Славе. — Сейчас на каждом углу частные и хозрасчетные медики практикуют. Если их попросить и просьбу позолотить, сделают все что надо и не станут никуда сообщать. Это опять же подтверждает, что попутчик Кервуда господин Андриевский вряд ли был сообщником убийц, он бы не повез раненого в государственную больницу.

— Это еще вопрос! — недоверчиво покрутил головой Слава.

— Ладно, Фома неверующий, это даже хорошо, что у нас нет единодушия на данном этапе расследования. С твоего позволения я заскочил бы домой, обед принял. Слушай, поехали со мной, а? Поедим как люди, потом можно будет хоть всю ночь исповеди путанок слушать.

— Нет, спасибо, в другой раз, — отказался Грязнов. — Во-первых, надо сидеть здесь, мало ли что, вдруг выплывет что-нибудь. Во-вторых, жена твоя подруг начнет мне сватать.

— Давай я скажу ей! Она из лучших побуждений… — слегка растерялся я. — Я ей намекну, и тема будет закрыта.

— Я не поэтому, Саша, — покачал головой Грязнов. — Знаю, что Ирина хочет мне помочь. Только не думаю, что будет толк с этого, только женщину хорошую подставит.

Семь лет назад Слава Грязнов развелся со своей женой, хохотушкой Верой. Из этой женщины бил неиссякаемый оптимизм, замешенный на здоровом эгоизме. Душа жаждала спокойной и веселой жизни, а разве может быть жизнь спокойной у оперуполномоченного уголовного розыска? А если учесть при этом, что Верка Славу любила по-настоящему и переживала за него каждый раз, когда он срывался на задержание, становится понятно, что долго она такую жизнь выдержать не могла. Слава комплексовал по этому поводу и считал себя одного во всем виноватым. Себя и свою работу. Этот собачий труд можно было ненавидеть — он того заслуживал, но было за что и любить — за риск, остроту ощущений и не такие уж редкие минуты триумфа. Одно лишь было невозможно — исполнять эту работу равнодушно и спокойно, как башмаки ремонтировать.

Вся наша поредевшая и разбросанная по Москве шайка друзей — Меркулов, Романова, Моисеев и я, — все мы очень переживали за Славку, но помочь не могли, да и не так просто ему нашу помощь было оказать. Гордый человек!

— Ладно, — говорю, — оставайся, коли так, но ты не прав.

— Знаю, — отмахнулся Грязнов. — Привет своим передавай.

Машина, в которой сидели, не считая водителя, мы со Славой да Юрий Андриевский, ехала по Стромынке. Грязнов прихватил с собой маленький японский диктофон, чтобы записать показания Катерины. Вообще-то муровцы были оснащены отечественной аппаратурой, и, как правило, наши диктофоны были более громоздки и менее надежны. К тому же высокий, симпатичный да еще и усатый Вячеслав Грязнов любил щегольнуть, что бы, как он сам объяснял, форма соответствовала содержанию.

Юра Андриевский решил, наверное, что самое время напомнить нам, что в Службе внешней разведки работают люди с чистыми руками и стерилизованной совестью. Он долго и нудно объяснял, сколько моральных и нравственных мук он вынес, когда ради выполнения долга вынужден был вежливо общаться с людьми, с которыми в обычных условиях он не стал бы вообще разговаривать, даже грубо. Очевидно, его нужно было понимать так, что и с Катериной он спутался только для того, чтобы ни на шаг не упускать из виду пройдоху Кервуда.

Нам-то по большому счету было все равно — верен Юрий своей жене или нет. Мне кажется, он тоже это понимал. Наверное, постоянная потребность объясняться и все объяснять сформировалась в нем за время работы в конторе.

— …Только девчонок напугали. Когда этой Катьке звонил, мне показалось, что она немного навеселе. Стресс, что ли, снимает, — делился сомнениями Андриевский. — Вам, наверное, лучше, если она пьяная, Александр Борисович? Пьяные они болтливые, да?

— Не всегда. Какие-то особо важные для себя вещи человек, в том числе и женщина, не выбалтывает в любом состоянии опьянения. Для того чтобы заставить говорить, существуют специальные средства. Но это скорее по вашей части, Юрий Владимирович!

— Обижаете! Я — теоретик.

— С чего вы взяли, что обижаю. У вас такая специфика работы. Не только ведь в КГБ психотропные средства применяют. Военные, политические и экономические интересы государства выше прав человека, не так ли?

— Вы ерничаете?

— Ни в коем случае! Мне кажется, я высказал аксиому. Другое дело, что внутренняя убежденность в том, что это неправильно, могла помимо моей воли окрасить голос не теми тонами, которые вы хотели бы услышать.

— Ловко это вы завернули, Александр Борисович, только предубежденность ваша по отношению к разведке чувствуется. Наверное, к вашим собственным впечатлениям прежних лет прибавились впечатления от книг Игоря Кулагина. Ему хорошо изобличать теперь, когда разоблачители в очереди стоят, чтоб в обойму попасть!

— Вы его осуждаете?

— Естественно! Судите сами: когда творилось то, о чем он пишет, где был сам генерал Кулагин? Участвовал во всех делах или, в лучшем случае, молча стоял рядом. Красивая позиция? Во-вторых, как бы вы и ваш товарищ из МУРа отнеслись к своему товарищу по службе, который вдруг начал бы на каждом углу рассказывать о секретных аспектах вашей работы: о системе агентурной сети, методике допроса и прочей кухне, не предназначенной для всеобщего обозрения.

— Вот тут я с вами согласен, — мрачно кивнул Андриевскому Слава.

— Видите! — с победным видом повернулся ко мне Юрий.

— Вижу, — ответил я. — И со многим согласен. А спорю так, из-за характера.

Мы медленно ехали по нужной нам улице, Андриевский всматривался в стены домов, проплывающих мимо, искал нужный номер.

— Кажется, здесь.

Мы вышли из машины втроем, вошли в темный голый дворик. Однако с первого захода в нужную квартиру не попали. Во дворе уходили в глубь жилого массива еще несколько пятиэтажек, помеченных, по-видимому, только на почтальонских картах (если такие у них имеются) литерами А, Б и В.

И вот мы на четвертом этаже у дверей под номером четырнадцать. Слава Грязнов нажимает кнопку звонка. За тонкой дверью слышится переливчатый сигнал.

В двери глазка нет, но никто не спрашивает у пришедших, кто они и зачем, никто не открывает дверей не глядя, как поступают люди бесшабашные, а проституток можно, наверное, отнести к людям рисковым.

— Как вы сказали: она комнату снимает? — спросил Слава у Андриевского.

Тот немного помедлил, припоминая:

— Кажется, так. Она назвала адрес и сказала: я тут комнату снимаю.