Чтение онлайн

Машинист вел поезд медленно, плавно. Я выбрал подходящий момент и спросил, как девушку зовут.

– По паспорту Верджиния, - ответила девушка.

Я вспыхнул. Настолько это имя не соответствовало ее миловидной, светлой внешности, ее образу, сложившемуся во мне, что я не смог сдержаться.

– Обычно так называют проституток. А если точнее, то они сами придумывают себе подобные цветастые имена: Анжела, Лолита, Верджиния.

– Да. Есть такое, - засмеялась девушка, не обращая внимания на мой злобный тон. – А еще, некоторые, отцы-художники так называют своих дочерей.

– Извините, - придя в себя, сказал я, - но это имя вам не идет. Можно я буду называть вас Верой?

– Можно, - сказала Верджиния. – Меня все, кроме отца, так и зовут. И себя я больше ощущаю Верой, нежели той, что в паспорте записана.

Вера была циркачкой, училась в ГУЦИИ, в цирке работала воздушной гимнасткой. Пренебрегала страховкой и, в конце концов, разбилась.

Накануне случившегося был у нас с ней разговор. Она спросила, как я понимаю счастье. Я смутился, стал бормотать что-то невнятное, а потом подумал и ответил:

– Дом, семья, дети.

Вера вспыхнула, почти так же, как я в метро, узнав паспортное ее имя, и сказала:

– Твои понятия о счастье мелки и глупы.

– Ну, и что? – поглаживая тыльной стороной ладони ее по щеке, и таким образом стараясь успокоить, говорил я.
– Все равно хочу счастья. Пусть мелкого, глупого. Но, чтобы непременно своего.

Вера успокоилась, сказала:

– Ты, наверное, меня ненавидишь. Ведь эти слова должна была бы говорить я.

– Ну, что ты. Я люблю тебя.

А на следующий день случилось то, что случилось.

2000 г.

Человеческая драма

Своего дядю я видел всего четыре раза, но каждая встреча была в своём роде замечательна, и в памяти оставила неизгладимый след. До того, как увидеть, я много слышал о нём от матушки. Так много, что в глубине детской души совсем уже было решил, что если дядя и не тот, что создал небо и землю, то, по меньшей мере, кто-то из его окружения.

Надо заметить, что моя матушка, находясь далеко не в детском возрасте, относилась к единоутробному братцу своему примерно так же. Попробую объяснить почему. Жила она в коммунальной квартире, одна воспитывала сына и дочь, работала на фабрике в вечернюю смену. Возвращаясь с работы в час ночи знала, что сын не спит, ждёт.. Нет. Не её, а коржик с маком, который она для него покупала на работе. Дочь спала, ей коржика не полагалось.

Как же в это время жил её брат? Он, нужды ни в чём не знал. Занимая высокий пост, заседая в Верховном Совете Российской Федерации, за счёт государства летал на самолётах, плавал на пароходах, ездил на поездах. По городу катался в служебном автомобиле, имел персонального шофёра, в квартире прислугу, на даче садовника.

О посещении его квартиры матушка рассказывала так, как будто побывала в царствии небесном: «Кругом свет, красота и улыбки». Ну, и как же при такой разнице жизненных условий она могла не восхищаться?

Дядя, вдвоём с женой, жил в огромной трёхкомнатной квартире, где потолки четыре сорок, да с лепниной, да с хрустальными люстрами, да паркет покрытый лаком так, что как в зеркало можно смотреться. Мебель, как во дворцах, на стенах картины, как в Третьяковской галерее. А в её четырнадцатиметровой комнатёнке обои от стен отстают, руки не доходят подклеить, пол из крашеных досок, обшарпанный, потолок высотой два пятнадцать с осыпавшейся штукатуркой, с подтёками. И все прелести коммунального общежития.

Жил дядя хорошо, летал высоко, нас, ходивших по бренной земле, не замечал. Всё же мы были ему не чужие: родная сестра, племянница, племянник. Матушка на брата за невнимание не обижалась. Она, трепетала перед его величием, гордилась им.

Не вспоминал он о нас долго, до самой свадьбы родной племянницы. Понятия не имею, что в жизни его изменилось, какие ветры подули - пожаловал. Возможно, начальство, просматривая анкету перед новым назначением, пожурило: «У тебя, оказывается, родная сестра есть, а ты о ней нам ни слова. Что она? Как живёт?». А в ответ тишина. Дядя её десять лет не видел. А может, не было с начальством разговора, сам, по доброй воле, захотел взглянуть на сестру, на детей её. Не знаю, не спрашивал. Послали ему приглашение на свадьбу, как это положено, так сказать на всякий случай, уверены были, что не примет во внимание, а он вдруг приехал. И приехал не один, с красавицей женой. Тогда-то я его в первый раз и увидел.

Это был красавец мужчина сорока с лишним лет, похожий на всех отечественных и зарубежных киногероев сразу. Одет был в серый костюм, идеально на нём сидевший, белую рубашку, галстук, переливавшийся всеми цветами радуги, и туфли, отражавшие в себе все эти цвета. Из нагрудного кармана пиджака торчал уголок платка, такой же блестящий, как и сам галстук. Дядя был аккуратно подстрижен, источал аромат дорогой туалетной воды.

О его жене не стану даже и говорить. Она была ослепительна и затмевала собой белый свет. При виде таких гостей все немного стушевались. Матушка не знала, куда родного брата посадить, чем угостить. Переволновавшись, она предложила ему с женой занять место молодожёнов, сесть во главе стола. Чем вызвала смех гостей и снисходительное, нежное, слово брата:

– Ты, Машенька, пожалуйста, не беспокойся. Мы с Ларой на одну минутку. Зашли поздравить молодых, пожелать им любви и счастья.

Красавица, дядина жена, поднесла матушке цветы, а молодожёнам конверт с деньгами.

– Ну, как же это? Не поев, не выпив?
– Недоумевала мама.

– Машенька, не переживай. Мы только что из гостей, сытые. Прости родная, нас внизу машина ждёт.

– Ну, хоть рюмочку выпей, Володя, не обижай.
– Уговаривала матушка, находясь в совершенной растерянности.

– Вот это: никогда! Вино скотинит ум, разлучает с семьёй и друзьями.

Несмотря на все уговоры, дядя Вова был непреклонен. На помощь к нему пришла его жена. Она выпила рюмку водки и сказала: «Горько!». Все закричали, что и им горько. Молодые стали целоваться, а дядя, тем временем, взял жену за руку и не прощаясь, так сказать, по-английски, ушёл.

Таким было первое знакомство. Я сказал «знакомство» и не оговорился. Я об этом не упомянул, но мама подводила меня к дяде и представила. Он окинул своего племянника скорым, но внимательным взглядом, удивился моему высокому росту и, сказав: «Какой гренадёр!», крепко пожал мне руку.