Чтение онлайн

Однажды хромой, который посматривал иногда, как одноглазая купала сына, сказал: а ты его не поднимай, посмотрим, что он будет делать. Со дна таза серые глаза Ханса Райтера некоторое время рассматривали небесно-голубой глаз матери, а потом он повернулся на бок и принялся, не шевелясь, созерцать частички своего тела, что удалялись во всех направлениях, словно космические зонды, наудачу вброшенные во Вселенную. Когда воздух кончился, он перестал наблюдать за теряющимися на глазах кусочками и принялся их преследовать. Лицо его стало красным, и он понял: сейчас его дорога лежит через местность, очень походящую на ад. Но он не открыл рта и даже не попытался всплыть, хотя голова находилась всего-то в десяти сантиметрах от поверхности и моря кислорода. В конце концов руки матери подняли Ханса над водой и он расплакался. Хромой, завернутый в свой старый военный плащ, посмотрел на пол и смачно плюнул в камин.

В три года Ханс Райтер перерос всех трехлеток в своей деревне, а также перерос всех четырехлеток, и совсем немного пятилетних детей не уступали ему в росте. Поначалу он неуверенно ходил, местный врач сказал — это все из-за роста, и посоветовал давать мальчику больше молока, дабы кости его не испытывали недостатка кальция. Но врач ошибся. Ханс Райтер неуверенно держался на ногах оттого, что ходил по поверхности земли как неопытный ныряльщик по дну моря. На самом деле, он жил, ел, спал и играл в морской глубине. А с молоком — да, проблем не было, мать его держала трех коров и кур, и ребенок прекрасно питался.

Хромец временами смотрел, как сын ходит по полю, и думал, от кого же в семье по его линии тот мог унаследовать эдакую долговязость. Говорили, брат прапрадедушки или прадедушки служил под командованием Фридриха Великого, как раз в полку, куда набирали людей ростом выше метра восьмидесяти или метра восьмидесяти пяти. Этот ­парадный полк (или батальон) все время нес тяжелые потери, потому что в верзил было легко целиться.

Наблюдая, как сын неуклюже передвигается вокруг соседских садов, хромец вспоминал, как однажды прусский полк встретился в бою с русским полком похожих характеристик — с крестьянами за метр восемьдесят и метр восемьдесят пять ростом, одетыми в зеленые кафтаны русской лейб-гвардии, и они сразились и потери были огромными — даже когда остальные части обеих армий отступили, два полка гигантов продолжили биться врукопашную, и прекратить это смогли, только когда командующие отправили свирепые приказы отступить к новым позициям.

Отец Ханса Райтера до войны был ростом метр шестьдесят восемь. Когда он вернулся, возможно, из-за потери ноги, рост его уменьшился до метра шестидесяти пяти. Полк гигантов — это все для психов, думал он. В одноглазой росту было метр шестьдесят, и она полагала, что мужчина чем выше, тем лучше.

В шесть лет Ханс Райтер перерос всех детей шести лет, всех детей семи лет, всех детей восьми лет, всех детей девяти лет и половину детей десятилетнего возраста. К тому же в шесть лет он впервые украл книгу. Она называлась «Некоторые животные и растения европейского побережья». Он спрятал ее под кроватью, хотя в школе книги никто не хватился. В то же самое время Ханс начал нырять. Случилось это в 1926 году. Плавал он с четырех лет и опускал голову в воду и открывал глаза, за что мать его ругала: он потом ходил с красными белками, и она боялась, что люди, увидев его, подумают, будто мальчик целыми днями плачет. А вот нырять он не умел до шести лет. Опускал голову под воду, погружался на метр, открывал глаза и смотрел. Это да, это он умел делать. А нырять — нет. В шесть решил, что метра ему мало, и спикировал к морскому дну.

Книга «Некоторые животные и растения европейского побережья» была у него, как говорится, в голове, и, ныряя, он медленно перелистывал страницу за страницей. Так обнаружил Laminaria digitata, водоросль большого размера, с крепким стволом и широкими листьями, как и говорилось в книге: листья в форме веера с многочисленными ответвлениями, которые на самом деле походили на пальцы. Laminaria digitata — водоросль, произрастающая в холодных водах, таких, как Балтийское и Северное моря и Атлантический океан. Ее можно наблюдать большими скоплениями на самом нижнем уровне отлива и у скал. Во время отлива обнажаются целые леса этих водорослей. Когда Ханс Райтер в первый раз увидел такой, то настолько поразился, что заплакал прямо под водой. Да, это кажется странно — человек, и плачет, когда ныряет с открытыми глазами, но не будем забывать: Хансу едва стукнуло шесть и он до некоторой степени был необычным мальчиком.

Laminaria digitata светло-коричневого цвета и походит на Laminaria hyperborea, у которой более твердый ствол, и на Saccorhiza polyschides, у которой ствол с луковичными выпуклостями. Эти два вида водорослей, тем не менее, произрастают в глубоких водах, хотя временами, в летний полдень, Ханс Райтер заплывал далеко от пляжа или от скал, где оставлял свою одежду, а потом погружался, но не мог их увидеть — мог только представлять там, в глубине, тихий и молчащий лес.

В то время он принялся рисовать в тетради все виды водорослей. Он нарисовал Chorda filum — водоросль, состоящую из длинных тонких, похожих на шнуры водорослей, которые, тем не менее, могут достигать восьми метров в длину. У них нет ветвей, и выглядят они хрупкими, но на самом деле они очень прочные. Произрастают ниже полосы отлива. Также Ханс нарисовал Leathesia difformis — водоросль, состоящую из круглых луковиц оливково-коричневого цвета, они растут на скалах и на других водорослях. Выглядят довольно странно. Видеть их он не видел, но они несколько раз ему снились. Нарисовал он и Ascophyllum nodosum — бурую водоросль со спутанными ответвлениями и яйце­образными шишками на листьях. Кроме того, среди Ascophyllum nodosum есть водоросли, что делятся на мужской и женский род и отращивают себе фруктовые побеги со вкусом изюма. Самцы у них желтые. Самки — зеленоватые. Он нарисовал Laminaria saccharina — она состоит из одного длинного листа в форме ремня. На высушенных экземплярах можно наблюдать кристаллы сладкого вещества, которое называется маннитол. Растет водоросль у скалистых берегов на подводных камнях, хотя ее часто смывают волны. Ханс нарисовал Padima pavonia, довольно редкую веерообразную водоросль небольшого размера. Произрастает она в теплых водах от южных берегов Великобритании до Средиземного моря. Видов, подобных ей, не существует. Он нарисовал Sargassum vulgare — водоросль, что живет на скалистых и каменистых берегах Средиземного моря, в листьях ее укрываются маленькие репродуктивные органы на ножках. Ее можно увидеть как на мелководье, так и на большой глубине. Он нарисовал Porphyra umbilicalis — очень красивую водоросль примерно двадцати сантиметров в длину, рыжевато-пурпурного цвета. Растет она в Средиземном море, в Атлантическом океане, Ла-Манше и Северном море. У Porphyra много видов, и все они съедобны. Особенно любят ее поесть валлийцы.

— Валлийцы — они прямо свиньи какие-то,— ответил хромой на вопрос сына. — Полные, абсолютные свиньи. Англичане тоже свиньи, но не такие отвратные, как валлийцы. На самом деле они, конечно, такие же свиньи, как валлийцы, но пытаются не выставлять свою свинскость напоказ: англичане умеют притворяться, вот и выглядят получше. Шотландцы свинтусы почище англичан и немногим менее свинтусы, чем валлийцы. Французы — те такие же свиньи, как шотландцы. Итальянцы — те молочные поросята, да такие, что маму-свинью сожрут и не поморщатся. Австрийцы — про тех то же самое можно сказать: свиньи, свиньи и свиньи. Никогда не доверяй венгру. Богемцу тоже не доверяй. Они тебе полижут руку и тут же мизинец откусят. Евреям тоже не доверяй: они сожрут большой палец и всю руку слюнями перемажут. Баварцы — тоже свиньи. Заговоришь, сынок, с баварцем — ремень подтяни как следует. С рейнцами даже разговаривать не стоит — они тебе вмиг ногу оттяпают. Поляки похожи на кур, но вырви у них четыре пера и увидишь — кожа-то свинская. То же самое и с русскими. Выглядят они как голодные псы, но на самом деле они — голодные свиньи, что сожрут кого угодно, моргнуть не успеешь, причем безо всяких угрызений совести. Сербы — они такие же, как русские, только мелкие. Как свиньи в шкуре чихуахуа. Чихуахуа — это карликовые собаки величиной с воробья, живут на севере Мексики, их еще в американских фильмах показывают. Американцы тоже свиньи, естественно. Канадцы — те еще хряки безжалостные, но самые свинские свиньи в Канаде — это франкоговорящие свиньи, в Америке тоже такие гадские хряки есть — это ирландцы. И турки такие же. Они вообще свиньи-содомиты, равно как саксонцы и вестфальцы. Греки? Те такие же, как турки: свиньи-содомиты, к тому же щетинистые. Только пруссы люди как люди. Но Пруссии более не существует. Где Пруссия? Ты ее видишь? И я не вижу. Иногда кажется, что все на войне полегли. А иногда, наоборот, кажется, что, пока я лежал в госпитале, мерзком свинском госпитале, все пруссы эмигрировали куда подальше. И временами я выхожу на прибрежные скалы, смотрю на Балтику и пытаюсь угадать, куда же уплыли прусские корабли. В Швецию? Норвегию? Финляндию? Нет, не туда — это ж всё свинские земли. Тогда куда? В Исландию, в Гренландию? Я пытаюсь угадать, но ничего не выходит. Тогда где же все пруссы? Я подхожу к обрыву и выглядываю их за серым горизонтом. Серым и взбаламученным, как гной. И хожу туда не раз в год. А раз в месяц! Раз в две недели! Но их все нет, и я никогда не угадаю, куда они уплыли, к какой точке ­горизонта отправились. Я вижу только тебя, вижу твою голову — она то появляется, то исчезает в волнах, и тогда я сажусь на камень и сижу там долго-долго, глядя на тебя, сам превращаясь в камень, и, хотя иногда теряю тебя из виду или голова твоя выныривает слишком далеко от того места, где погрузилась в воду, я не боюсь: ты выплывешь, вода ничего тебе не сделает. А иногда даже засыпаю на камне, а когда просыпаюсь, мне так холодно, что я даже не смотрю на море, выглядывая — там ты или нет? Что же я тогда делаю? А вот что: поднимаюсь и, стуча зубами, возвращаюсь в деревню. И на улицах начинаю петь — это чтобы соседи подумали, что я просто выпил лишку в таверне у Кребса.

Молодому Хансу Райтеру тоже нравилось ходить пешком, прямо как ныряльщику, а вот петь — не нравилось, потому что ныряльщики — они никогда не поют. Время от времени он выходил из деревни в восточную сторону и шел по грунтовой дороге, окруженной лесами, и так доходил до Деревни Красных Мужчин, которые продавали торф. Дальше к востоку стояла Деревня Синих Женщин, окруженная озером, что летом пересыхало. Оба поселка казались призрачными, словно бы там мертвецы жили. А за Деревней Синих Женщин стояло Село Толстых. Там плохо пахло — воняло протухшими мясом и кровью, и запах стоял густой и плотный, совсем не похожий на аромат его собственного тела, которое пахло грязной одеждой, трудовым потом, обоссанной землей — а это запах тоненький, похожий на запах Сhorda filum.

В Селе Толстых, естественно, держали много животных, да и мясных лавок хватало. Иногда по дороге домой Ханс, двигаясь как ныряльщик, видел соседей из Села Толстых, что бесцельно бродили по улицам Деревни Синих Женщин или Деревни Красных Мужчин, и думал: возможно, людей из этих двух деревень, ныне призрачных, убили люди из Села Толстых — ведь их искусство убивать должно быть отточенным и жутким; впрочем, ему они никогда ничего не делали — в том числе и потому, что он был ныряльщик, то есть не принадлежал к этому миру, в который наведывался только как гость или естествоиспытатель.