Чтение онлайн

Затем, пока темнело и в камине трещали поленья, они попытались договориться, какую книгу будет первой читать Ханс Райтер, и не сумели прийти к соглашению. Тогда, уже ночью, Хальдер сказал: брать можно любую и через неделю вернуть. Юный слуга согласился, что это наилучшее решение.

Через некоторое время маленькие изъятия ценностей, что проделывал племянник барона, стали большими: тот клялся, что это все карточные долги и неотменимые свидания с некоторыми дамами, которых он не мог вот так взять и бросить. Хальдер подворовывал, но скрывать свои хищения не умел, и потому Ханс Райтер решил ему помочь. Исчезновение той или иной вещи могло быть замечено, поэтому он предложил Хальдеру: пусть слуги перетащат это туда, а это сюда, вынесут все из комнаты с тем предлогом, что ее нужно проветрить, поднимут из подвала старые чемоданы, а потом отнесут их обратно в подвал. Одним словом: надо сделать перестановку.

Также он предложил — и участвовал в этом с большим воодушевлением — заняться редкостями: надо утаскивать настоящий антиквариат, подлинные старинные — и потому всеми забытые — вещи: по виду совершенно бросовые диадемы прабабушки или прапрабабушки, трости из редких пород дерева с серебряными набалдашниками, мечи и шпаги, с которыми предки ходили на войну с Наполеоном, датчанами или австрийцами.

Кроме того, Хальдер был всегда щедр с ним. После каждого такого визита вручал Хансу, как он говорил, его долю добычи — на самом-то деле просто слишком большие чаевые, но для Райтера это было целое состояние. Состояние это, естественно, он не показал родителям — те бы сразу обвинили его в воровстве. И себе он тоже ничего не купил. Он как-то разжился банкой из-под печенья и положил туда немногие купюры и множество монеток, написал на бумажке «эти деньги принадлежат Лотте Райтер» и зарыл ее в лесу.

Случай то был или происки дьявола, но Ханс Райтер выбрал первой книгой для чтения «Парцифаля» Вольфрама фон Эшенбаха. Хальдер увидел его с этой книгой, улыбнулся и сказал: ты ее не поймешь, и тут же добавил, что ему вовсе не кажется странным выбор Ханса,— на самом деле, хоть Хансу и не суждено понять ее, это самая подходящая для него книга; ведь Вольфрам фон Эшенбах — автор, удивительно похожий на него самого, на Ханса, тут наличествует редкостное родство духа и сходство желаний стать кем-то, желание, которому, увы, никогда не сбыться; а ведь ему, Хальдеру, осталось буквально чуть-чуть для достижения цели: при слове «чуть-чуть» Хальдер сложил подушечки указательного и большого пальца так, что между ними практически не осталось щелки.

Вольфрам, как обнаружил Ханс, сказал о себе: я бегу от образованности. Вольфрам, как обнаружил Ханс, порывает с архетипом придворного рыцаря, и ему отказано (или же он сам отказывает себе) в ученичестве, в учебе в школе для клириков. Вольфрам, обнаружил Ханс, в отличие от трубадуров и миннезингеров, отказывается от идеала служения Прекрасной даме. Вольфрам, обнаружил Ханс, заявляет, что не учился свободным искусствам, но не для того, чтобы его приняли за невежду, а потому, что хочет сказать: я свободен от гнета латинской словесности, я — независимый и светский рыцарь.

Естественно, существовали немецкие средневековые поэты поважнее, чем Вольфрам фон Эшенбах. Один из таких — Фридрих фон Хаузен, не говоря уж о Вальтере фон дер Фогельвейде. Но гордыня Вольфрама («я бегу от образованности и свободным искусствам не ­обучен»), гордыня, которую воспитывает меч в руке, гордыня, которая шепчет «умрите вы все, а я выживу», придает ему ореол головокружительной таинственности, невозможного, страшного равнодушия — и все это привлекло юного Ханса, подобно огромному магниту, что притягивает крохотный гвоздик.

У Вольфрама не было имения. Поэтому ему пришлось дать вассальную клятву. Было у него несколько покровителей, графов, что разрешали вассалам или, по крайней мере, некоторым своим вассалам стяжать известность. Вольфрам сказал: «Мой стиль —поприще щита». И пока Хальдер рассказывал все это про Вольфрама — ну, чтобы, как говорится, сориентировать читателя на месте преступления,— Ханс прочитал «Парцифаля» от начала и до конца: иногда даже читал его вслух, пока был в поле или пока шел по дороге к дому, в котором работал, и он не только понял книгу — она ему даже понравилась. А больше всего ему понравилось (и он даже хохотал до слез, катаясь по траве), что Парцифаль временами выходил на бой («Мой стиль — поприще щита»), надев под доспехи свой наряд безумца.

Годы, что он провел вместе с Хуго Хальдером, принесли ему немалую пользу. Тот так и продолжал таскать вещи из дому, иногда часто, а иногда и редко — отчасти потому, что в загородном доме осталось мало вещей, которые можно было стащить, не привлекая внимания кузины Хуго или остальных слуг. Только однажды барон посетил свои владения. Приехал в черной карете с опущенными занавесками и провел в доме одну ночь.

Ханс-то думал — увижу барона, а может, он мне и скажет чего, но нет, ничего такого не произошло. Барон остался в доме всего на одну ночь, обходя самые дальние и давно покинутые крылья здания: он находился в постоянном движении (пребывая в постоянном молчании), слугам не мешал — складывалось впечатление, что на самом деле он спит и потому не может ни с кем обменяться и словом. Вечером он поужинал черным хлебом и сыром, а также лично спустился в погреб и выбрал себе бутылку вина для своей скудной трапезы. На следующее утро исчез еще до того, как рассвело.

А вот дочку барона Ханс видел часто. И всегда в окружении друзей. Пока Ханс там работал, она трижды приезжала, когда в доме уже расположился Хальдер, и все три раза тот, страдая от неловкости, паковал чемодан и сбегал от кузины. В последний раз, когда они шли по тому самому лесу, под чьей сенью стали сообщниками, Ханс спросил, из-за чего все-таки Хальдер так нервничает. Ответ вышел кратким и злым. Хуго бросил, что Хансу этого не понять, и продолжил шагать под ветвями деревьев.

В 1936 году барон закрыл загородный дом и рассчитал слуг, оставив все на попечении лесничего. Некоторое время Ханс сидел без работы, а потом вступил в армию трудящихся, что занималась строительством дорог в Рейхе. Ежемесячно он отсылал семье практически всю зарплату — запросы-то у него были минимальные, ну, разве что по выходным сходить с приятелями в таверну ближайшей деревни и надраться там пивом до поросячьего визгу. Среди молодых рабочих он, без сомнения, лучше всех переносил алкоголь и пару раз даже поучаствовал в спонтанно организованных конкурсах из серии «кто выпьет больше за меньшее время». Но алкоголь не особо ему нравился, или не нравился больше еды, и однажды, когда их бригада вкалывала рядом с Берлином, он сослался на болезнь и сбежал оттуда.

В большом городе он без труда разыскал Хальдера и заявился к нему в дом, прося о помощи. Тот устроил Райтера на работу продавцом в канцелярском магазине. Тогда Ханс жил в доме, населенном сплошь рабочими,— там ему сняли койку. В комнате, помимо него, проживал мужик лет сорока, работавший ночным охранником на фабрике. Его звали Фюхлером, и он страдал от болезни (вероятно, невротического происхождения, как он сам думал), из-за которой по ночам мучился от ревматизма и не только — то сердце подводило, то астматические приступы начинались.

Они с Фюхлером виделись редко, и это понятно — один работал по ночам, а другой днем, но, встретившись, прекрасно общались. Как признался сам Фюхлер, он давным-давно состоял в браке, и у него родился сын. В возрасте пяти лет мальчик заболел и вскоре умер. Фюхлер не сумел оправиться от смерти сына и через три месяца траура (он держал его, запершись в подвале своего дома) покидал в рюкзак кое-что из вещей и сбежал, не сказав никому ни слова. Какое-то время бродил по дорогам Германии, живя подаянием или дарами счастливого случая. Через несколько лет пришел в Берлин, где друг узнал его на улице и предложил работу. Друг этот, ныне уже покойный, работал инспектором на фабрике, где Фюхлер трудился охранником. Фабрика (не такая уж большая) долгое время выпускала охотничье оружие, но ныне перестроилась и производила винтовки.