Чтение онлайн

Я видел его всего раз, сказал Хаас. Это было на дискотеке или в заведении, что походило на дискотеку, а на самом деле было просто баром со слишком громкой музыкой. Я сидел там с друзьями. Друзьями и клиентами. И там сидел за столом этот молодой человек в компании людей, некоторых из них знали и мои друзья. Рядом с ним сидел его кузен, Даниэль Урибе. Мне представили обоих. Они показались мне весьма образованными — оба владели английским; одевались как фермеры с ранчо, но понятно было — никакие они не фермеры. Сильные и высокие (Антонио Урибе был выше своего кузена) — сразу становилось понятно: эти ребята ходят в фитнес-клуб и там качаются, и вообще следят за собой. Также было понятно: они очень следят за своим внешним видом. Трехдневная щетина — зато пахнут одеколоном, стрижки нормальные, рубашки чистые, брюки чистые, все брендовое,— словом, два современных молодых человека. Я с ними некоторое время поболтал (о всяких неинтересных вещах, такие разговоры часто случаются в подобных заведениях — типа на «мужские темы»: новые машины, двд, компакт-диски с песнями-ранчерас, Паулина Рубио, песни-наркокорридос, негритянка, имя которой я так и не запомнил — Уитни Хьюстон? Не, не она, Лана Джонс? Нет, тоже не она, это негритянка, я забыл, как ее зовут), и я выпил с ними и с остальными, и там, уже ночью, потерял из виду этих Урибе, единственный раз я их видел, но это они, и потом один из моих друзей посадил меня в машину и мы помчались оттуда как ошпаренные.

Десятого октября рядом с футбольными полями «Пемекс», между шоссе на Кананеа и железнодорожными путями, был найден труп Летисии Боррего Гарсия, восемнадцати лет; тело лежало, присыпанное землей, процесс разложения зашел достаточно далеко. Труп завернули в плотный пластиковый пакет, судмедэксперт установил, что причиной смерти послужило удушение, сопровождаемое переломом подъязычной кости. Труп опознала мать, которая написала заявление о пропаже дочери месяц назад. А почему убийца потрудился выкопать эту ямку и похоронить ее, правда, не до конца? — спросил Лало Кура, тщательно осматривая место. Почему не сбросить тело прямо на обочину дороги на Кананеа или у заброшенных складов рядом с железной дорогой? Что же получается: убийца не понимал, что оставляет тело жертвы рядом с футбольными полями? Некоторое время Лало Кура стоял и смотрел на место, где обнаружили труп, а потом его выгнали. А между прочим, в яму с трудом поместился бы труп ребенка или собаки, но никак не труп женщины. Убийца хотел как можно скорее избавиться от трупа? Стояла ночь, а он в здешних местах не ориентировался?

В ночь перед приездом следователя Альберта Кесслера в Санта-Тереса в четыре часа утра Серхио Гонсалесу Родригесу позвонила Асусена Эскивель Плата, журналистка и депутатка от Институциональной революционной партии. Когда он брал трубку, то боялся, что это кто-то из родственников звонит с плохими новостями, но тут зазвучал женский голос — резкий, привыкший к командному тону, повелительный, из тех, что не привыкли просить прощения или получать отказ. Голос поинтересовался, один ли он. Серхио ответил, что спит. Но ты, парень, один или не один в кроватке? И тут звуковая память ее узнала. Конечно, это Асусена Эскивель Плата, кто же еще, Мария Феликс мексиканской политики, самая-самая, эдакая Долорес дель Рио от ИРП, Тонголете для некоторых похотливых депутатов и практически всех политических журналистов в возрасте старше пятидесяти, а точнее, ближе к шестидесяти, которые тонули, как кайманы в болоте, более ментальном, чем реальном, над которым царила — и которое поддерживала в реальности — Асусена Эскивель Плата. Я один, ответил он. И в пижаме, правда? Правда. Так вот оденьтесь и спуститесь на улицу, я заеду за вами через десять минут. На самом деле Серхио спал без пижамы, но не хотел ей возражать прямо в начале разговора, так что надел джинсы, носки и свитер и спустился к выходу из здания. Напротив двери стоял с погашенными фарами «мерседес». Из «мерседеса» его тоже заметили — задняя дверь открылась и унизанная кольцами рука поманила его внутрь. В углу заднего сиденья, укутанная в шотландский плед, умостилась депутат Асусена Эскивель Плата, та самая и самая-самая; несмотря на ночное время она сидела в черных очках с черной оправой и черными широкими дужками — ни дать ни взять побочная дочь Фиделя Веласкеса; такие очки надевают Стиви Уандер и некоторые слепые — чтобы любопытствующие не рассматривали их глаза без радужки.

Сначала он прилетел в Тусон, а из Тусона на крохотном самолетике — в аэропорт Санта-Тереса. Прокурор штата Сонора сообщил ему, что уже совсем скоро, через год или полтора, начнутся работы по строительству нового аэропорта Санта-Тереса: он станет достаточно большим, чтобы принимать самолеты типа «Боинг». Мэр города поприветствовал его, и на таможенном контроле марьячи начал играть в его честь и запел песню, в которой — во всяком случае, так ему показалось — упоминал его имя. Кесслер предпочел ничего не спрашивать и улыбнулся. Мэр отпихнул таможенника, что ставил печати в паспорта, и лично проштамповал документ дорогого гостя. В этот момент Кесслер застыл в совершенной неподвижности. Потом поднял паспорт с печатью и улыбнулся от уха до уха — надо было дать фотографам время сделать снимки. Прокурор пошутил, и все рассмеялись — все, кроме мрачно поглядывавшего таможенника. Затем все расселись по машинам и направились в мэрию, и там, в главном актовом зале, бывший агент ФБР дал свою первую пресс-конференцию. Его спросили, приходилось ли ему расследовать дела такие же, как здесь, в Санта-Тереса, или хотя бы похожие. Еще его спросили, правда ли, что Терри Фокс, герой фильма «Грязные глаза», действительно, в смысле, в реальной жизни, был психопатом (об этом заявила перед разводом его третья жена). Его спросили, бывал ли он уже в Мексике, и если да, то понравилось ли ему здесь. Его спросили, правда ли, что Р. Х. Дэвис, романист, написавший «Грязные глаза», и «Убийцу среди детей», и «Зашифрованное имя», спал только с включенным светом. Его спросили, правда ли, что Рэй Сэмюэльсон, режиссер «Грязных глаз», запретил Дэвису приходить на съемочную площадку. Его спросили, могла ли такая, как в Санта-Тереса, серия убийств иметь место в Соединенных Штатах. Без комментариев, сказал Кесслер, а затем выверенным движением поприветствовал журналистов, поблагодарил их и отправился в гостиницу, где ему зарезервировали лучший номер, и это был не президентский номер и не номер для молодоженов, как обычно происходит в других гостиницах,— так вот, это был номер с пустыней: с балкона, обращенного на юг и на запад, прекрасно просматривалась грандиозная в своей протяженности, совершенно безлюдная пустыня Сонора.

Они из Соноры, сказал Хаас, но и из Аризоны тоже. Это как же? — удивился один из журналистов. Они мексиканцы, но американцы тоже. У них двойное гражданство. А что, у нас между странами есть соглашение о двойном гражданстве? Адвокат кивнула не поднимая глаз. И где же они живут? — спросил один из журналистов. В Санта-Тереса, но у них есть еще дом в Финиксе. Урибе, пробормотал один из журналистов, что-то знакомое… Да, я тоже что-то такое слышал, поддакнул другой журналист. Они, случайно, не родственники Урибе из Эрмосильо? Какого Урибе? Да этого, из Эрмосильо, сказал журналист из «Сонорца», транспортная компания у него еще. Мильон грузовиков. Чуй Пиментель в тот момент фотографировал журналистов. Молодые, плохо одетые, у кого-то на лице прямо написано «продамся хорошему хозяину, задорого», мальчишки-работяги, не выспавшиеся после ночи гульбы,— они переглядывались, задействовав что-то вроде общей памяти, и даже посланник «Расы Грин-Вэлли», больше похожий на батрака, чем на журналиста, понимал и не без успеха посвящал себя коллективному припоминанию, пытаясь найти еще деталей для общей картины. Урибе из Эрмосильо. У которого мильон грузовиков. Как его звать? Педро Урибе? Рафаэль Урибе? Педро Урибе, сказал Хаас. А какое отношение он имеет к Урибе из этой истории? Он отец Антонио Урибе, ответил Хаас. И добавил: у Педро Урибе больше ста грузовиков. Он перевозит товар для нескольких фабрик как в Санта-Тереса, так и в Эрмосильо. Его грузовики переезжают границу каждый час или даже каждые полчаса. Также у него есть собственность в Финиксе и Тусоне. У брата, Хоакина Урибе, несколько гостиниц в Соноре и Синалоа, а еще сеть кафетериев в Санта-Тереса. Это отец Даниэля. Оба Урибе женаты на американках. Антонио и Даниэль — старшие. У Антонио две сестры и брат. Даниэль — единственный сын. Раньше Антонио работал в офисе своего отца в Эрмосильо, но теперь уже давно нигде не работает. Даниэль всегда был черной овцой. Обоим покровительствует наркоторговец Фабио Искьердо, который, в свою очередь, работает на Эстанислао Кампусано. Говорят, Эстанислао Кампусано — крестный отец Антонио. У них в друзьях дети миллионеров, таких же, как они, но также полицейские и наркоторговцы в Санта-Тереса. Везде, где появятся, они щедро платят. Они и есть серийные убийцы Санта-Тереса.

Десятого октября, в тот же день, когда нашли тело Летисии Боррего Гарсия рядом с футбольными полями «Пемекс», обнаружили труп Лусии Домингес Роа в районе Идальго, на тротуаре улицы Персефоне. В первичном отчете полиции говорилось, что Лусия зарабатывала на жизнь проституцией и была наркоманкой, а причиной смерти, возможно, стала передозировка. На следующее утро, тем не менее, заявление полиции круто поменялось. В нем говорилось, что Лусия Домингес Роа работала официанткой в баре в районе Мехико и смерть наступила в результате выстрела в живот пулей калибра 44, возможно, из револьвера. Свидетелей убийства не нашли, и следствие полагало, что убийца вполне мог выстрелить изнутри движущейся машины. Также полагали, что пуля могла предназначаться другому человеку. Лусии Домингес Роа было тридцать три года, она была разведена и жила одна в комнате в районе Мехико. Никто не смог объяснить, что она делала в районе Идальго, хотя, как сказали в полиции, вполне возможно, она просто гуляла и встретила смерть по чистой случайности.

«Мерседес» въехал в район Тлальпан, повернул туда, потом сюда и в конце концов поехал прямо по мощеной тряской улице; дома в свете луны казались покинутыми и разрушенными. Все время, пока ехали, Асусена Эскивель Плата молчала и курила, завернувшись в свой шотландский плед, а Серхио просто сидел и смотрел в окно. Дом у депутатки оказался большой, одноэтажный, с дворами, куда раньше заезжали в каретах, старыми конюшнями и водопойными желобами, высеченными в живом камне. Серхио прошел за ней в гостиную, где висели картина Тамайо и картина Ороско. Первая была выполнена в красном и зеленом. Ороско — в черном и сером. Снежно-белые стены гостиной навевали мысли о частной клинике или смерти. Депутат спросила, не хочет ли он что-нибудь выпить. Серхио попросил кофе. Кофе и текила, сказала депутат, не поднимая голоса, словно бы просто озвучивая то, что обоим хотелось выпить в этот ранний час. Серхио обернулся — не слуге ли она это говорит, но никого не увидел. Через несколько минут, тем не менее, пришла женщина среднего возраста, примерно одного поколения с депутатом, но рано состарившаяся из-за тяжелой работы, и принесла текилу и исходящую паром чашку кофе. Кофе оказался выше всяких похвал, и Серхио сказал это хозяйке дома. Асусена Эскивель Плата рассмеялась (на самом деле, просто показала зубы и выдохнула что-то похожее на крик ночной птицы, которая бы взялась подражать смеху) и сказала, что если бы он попробовал текилу, то понял, что на самом деле выше всяких похвал. Но давайте перейдем к делу, сказала она, так и не сняв свои огромные черные очки. Вы когда-нибудь слышали о Келли Ривере Паркер? Нет, отозвался Серхио. Я так и думала, вздохнула она. А обо мне слышали? Естественно. Но о Келли — нет? Нет, подтвердил Серхио. Вот так всегда в нашей сраной стране, проговорила Асусена и несколько минут молчала, подняв стакан текилы перед настольной лампой и глядя на просвет, созерцая пол или закрыв глаза — все это и многое другое она могла делать под прикрытием своих черных очков. Я знала Келли еще с детства, сказала депутат голосом сомнамбулы. Поначалу она мне не понравилась, я считала ее слишком манерной — во всяком случае, ­тогда. Отец ее был архитектором и работал на нуворишей нашего города. Мать ее была американкой, отец познакомился с ней во время учебы то ли в Гарварде, то ли в Йеле, в каком-то из них, короче. Естественно, он, отец ее в смысле, пошел туда не потому, что родители, в смысле, дедушка с бабушкой Келли, его туда отправили, а потому, что получил от правительства стипендию. Думаю, он там хорошо учился, да. Да, согласился Серхио — Асусена, похоже, готовилась снова утонуть в молчании. А вы видели дом Элисондо? Нет, отозвался Серхио. Это в Койоакане, сказала депутат. Жуть какая-то, а не дом. Так вот его построил отец Келли. Не видел ни разу, сказал Серхио. Сейчас там живет кинопродюсер — пьет без просыху, конченый, короче, человек, и фильмов уже не снимает. Серхио пожал плечами. Со дня на день его найдут мертвым и племянники продадут дом Элисондо строительной компании, которая построит на его месте доходный дом. Реально, все меньше и меньше остается свидетельств жизни и дел архитектора Риверы. Эта самая реальность — просто наглая спидозная шлюха, правда ведь? Серхио согласно кивнул, а потом подтвердил — да, так и есть. Архитектор Ривера, архитектор Ривера, проговорила Асусена. Помолчала, потом сказала: мать ее была очень красивой, невероятной красоты женщина была. Сеньора Паркер. Современная, невероятно красивая женщина, и архитектор Ривера души в ней не чаял, скажем прямо. И правильно делал: мужчины, когда ее видели, с ума сходили, и, если б ей захотелось бросить своего архитектора, выгодных партий у нее было бы даже с избытком. Но правда в том, что она его так и не бросила, хотя — а я была еще ребенком — говорила иногда: а вот за мной ухаживает политик, вот за мной генерал ухаживает, и не сказать, чтобы это ей не нравилось. Вы же знаете, какие люди злые внутри. Но, наверное, Риверу своего она любила, иначе с чего бы не ушла. У них была только одна дочь — Келли, хотя по-настоящему ее звали Лус Мария, как бабушку. Сеньора Паркер беременела, конечно, еще несколько раз, вот только проблемы у нее были с беременностями. Думаю, что-то не так с маткой. Возможно, эта матка не хотела больше вынашивать мексиканских детей и отторгала ребенка естественным образом. Такое возможно. А что, и постраннее вещи мы видали. Но, так или иначе, Келли была у них единственным ребенком и это несчастье, а может, наоборот, удача, повлияло на ее характер. С одной стороны она была — или казалась — манерной девочкой, эдакой типичной золотоволосой доченькой завзятого карьериста, а с другой стороны, в ней сразу, с детства, чувствовалась сильная личность, она была решительная девочка, а личность ее я позволю себе охарактеризовать как необычную. Но вот поначалу она мне не понравилась, но потом, когда мы поближе познакомились, когда она пригласила меня к себе домой, а потом я пригласила ее к себе, она все больше и больше меня привлекала, и вскоре мы стали закадычными подружками. Такие вещи, они без последствий никогда не проходят, сказала Асусена так, словно плевала в лицо мужчине или призраку. Еще бы, отозвался Серхио. Не хотите еще кофе?

В день своего приезда в Санта-Тереса Кесслер вышел из гостиницы. Сначала спустился вниз. Поговорил с администратором, спросил, есть ли в гостинице компьютер, подключен ли он к интернету, а потом пошел в бар, где взял виски, но не допил и до середины — пришлось идти в туалет. А когда вышел с умытым лицом он, не глядя на тех, кто сидел за столиками в баре или отдыхал в креслах, направился в ресторан. Там заказал салат «Цезарь», черный хлеб с маслом и пиво. Ожидая, пока принесут еду, поднялся и позвонил с телефона при входе в ресторан. Потом вернулся на место, вытащил из кармана пиджака англо-испанский словарь и принялся искать в нем какие-то слова. Когда официант поставил перед ним салат, Кесслер пару раз отхлебнул мексиканского пива и намазал хлеб маслом. А потом снова встал и пошел в туалет. Туда, впрочем, не вошел, а дал доллар и о чем-то переговорил по-английски с уборщиком ресторанных туалетов, свернул в боковой коридор, открыл дверь и прошел по другому коридору. В конце концов оказался на кухне гостиницы, над которой плавало облако, пахнувшее острыми соусами и запеченным мясом, и Кесслер спросил поваренка, где тут выход на улицу. Поваренок довел его до двери. Кесслер дал ему доллар и вышел через задний двор. На углу его ждало такси. И он в него сел. Прокатимся по окраинам, сказал он по-английски. Таксист сказал «окей», и они тронулись с места. Катались примерно два часа. Кружили по центру города, по району Мадеро-Норте и району Мехико, и даже подъехали к границе, откуда уже виднелся Эль-Адобе — а тот был на американской территории. Потом вернулись в Мадеро-Норте, а дальше заколесили по улицам Мадеро и Реформа. Нет, это мне не подходит, проговорил Кесслер. А что нужно-то, шеф? — поинтересовался таксист. Бедные районы, фабрики, нелегальные свалки. Таксист проехал через центр и направился к району Феликс Гомес, откуда по проспекту Карранса съехал в районы Веракрус, Карранса и Морелос. Проспект завершался чем-то типа площади или прогулочной зоны огромных размеров, ярко-желтого цвета; там стояли рядами грузовики и автобусы, а между лотков люди продавали и покупали все — от зелени и кур до бусинок. Кесслер попросил таксиста остановиться — мол, надо пойти оглядеться. Таксист же ответил: нет, шеф, не стоит туда идти, там жизнь гринго вообще ничего не стоит. Вы что, считаете я вчера родился? — спросил Кесслер. Таксист не понял выражения и снова попросил его не выходить из машины. Блядь, здесь остановите, рассердился Кесслер. Таксист затормозил и сказал, что надо заплатить. Вы что, хотите уехать? — поинтересовался Кесслер. Нет, ответил таксист, я-то вас подожду, но кто ж мне гарантирует, что вы вернетесь оттуда при деньгах? Кесслер рассмеялся. Сколько нужно? Двадцати долларов хватит, ответил таксист. Кесслер дал ему двадцатидолларовую купюру и вышел из машины. Некоторое время, сунув руки в карманы и развязав галстук, бродил, с любопытством разглядывая импровизированный рыночек. Спросил у бабули, торговавшей ананасом в чили, куда направляются грузовики — они как раз выезжали, все в одну сторону. В Санта-Тереса возвращаются, ответила бабуля. А там что? — спросил он по-испански, ткнув пальцем в противоположную сторону. Так парк же, сообщила старушка. Он из жалости купил у нее кусочек ананаса в чили — и тут же его выкинул, чуть отойдя от лотка. Вот видите — ничего со мной не случилось, сказал он таксисту, садясь обратно в машину. Да вы просто чудом спаслись, сказал таксист, улыбаясь ему в зеркало заднего вида. Едем в парк, велел Кесслер. От другой стороны площади из утоптанной земли отходили две дороги, которые, в свою очередь, разделялись еще на две дороги. Шесть этих дорог были асфальтированными и все вели в индустриальный парк Арсенио Фаррель. Там стояли высокие ангары, каждую фабрику окружал проволочный забор, а громадные фонари наполняли все неверным светом ожидания важного события, что не соответствовало действительности, потому что ожидал всех лишь такой же рабочий день. Кесслер снова вышел из такси и вдохнул фабричный воздух, трудовой воздух северной Мексики. То и дело приезжали автобусы с рабочими, а уезжали тоже с рабочими, отработавшими свою смену. Здешний воздух — влажный, вонючий, пахнущий подгорелым маслом — ударил ему в лицо. Показалось, тот принес отголоски смеха и звуков аккордеона. К северу от Индустриального парка простирался огромный квартал хижин, крытых всякими отбросами. К югу, за халупами, Кесслер различил похожий на остров массив огней — это был индустриальный парк. Он спросил таксиста, что это. Тот вышел из машины и некоторое время смотрел туда, куда показал пассажир. Это, наверное, индустриальный парк Хенераль Сепульведа, сказал наконец. Смеркалось. Уже давно Кесслер не видел таких красивых сумерек. Закат светился всеми красками, и это напомнило ему об одном давнем вечере в Канзасе. Конечно, тот вечер и этот вечер отличались, но цвета — цвета были теми же. Он припомнил: да, мы ехали по шоссе, я, шериф и коллега из ФБР, и машину остановили — кто-то захотел отлить, и вот тогда он его увидел. Яркие цвета на небе к западу, цвета, похожие на гигантских танцующих бабочек, а ночь меж тем приближалась, хромая, с востока. Поехали, шеф, сказал таксист, не будем испытывать больше судьбу.

А у тебя, Клаус, какие есть доказательства, что Урибе — серийные убийцы? — спросил журналист из «Независимой газеты Финикса». В тюрьме все можно узнать, ответил Хаас. Некоторые журналисты согласно покивали. А журналист из Финикса уперся: мол, это невозможно. Это просто страшилка, Клаус. Ее сами заключенные и выдумали. Это просто обманчивая имитация свободы. В тюрьме знают только то, что доходит до тюрьмы, только это. Хаас злобно уставился на репортера. Я хотел сказать, проговорил он, что в тюрьме знают все, что совершается противозаконного. Это неправда, Клаус, настаивал журналист. Нет, правда, отозвался Хаас. Нет, неправда, настаивал журналист. Это просто городская легенда, выдумка как в кино. Адвокат скрипнула зубами. Чуй Пиментель ее сфотографировал: черные крашеные волосы закрывают лицо, под ними угадывается нос, напоминающий орлиный клюв, и подведенные веки. Была б ее воля, так все, что ее сейчас окружали, тени на фоне фотографии, все это мигом исчезло бы — и эта комната, и тюрьма с ее тюремщиками и заключенными, и столетние стены тюрьмы Санта-Тереса, и от всего осталась бы только воронка, и в ней стояла бы тишина и угадывалось присутствие ее и Хааса, закованных в цепи на самом дне.

Четырнадцатого октября рядом с грунтовой дорогой, что шла из района Эстелья к ранчо в окрестностях Санта-Тереса, обнаружили тело очередной женщины. На ней был темно-синий джемпер, розовая в черную и белую полоску куртка, джинсы «левис», широкий ремень с пряжкой, подбитой бархатом, сапоги на тонком полукруглом каблуке, белые носки, черные трусы и белый бюстгальтер. Смерть, как написал в заключении судмедэксперт, наступила в результате удушения. Вокруг шеи был обернут белый провод около метра длиной, с узлом в середине и четырьмя концами,— его, похоже, использовали для удушения. Также в области шеи сохранились следы пальцев, словно бы прежде чем задушить ее проводом, пытались душить руками; на левой руке и правой ноге ссадины, на ягодицах — синяки от ударов, словно бы ее били ногами. ­Согласно заключению, она была мертва уже три или четыре дня. Приблизительный возраст — от двадцати пяти до тридцати лет. Впоследствии была установлена ее личность: Роса Гутьеррес Сентено, тридцати восьми лет, ранее работавшая на фабрике, на момент кончины — официантка в кафетерии в центре Санта-Тереса, пропавшая без вести четыре дня назад. Опознала ее дочь (имя то же, семнадцати лет), с которой она жила в районе Аламос. Младшая Роса Гутьеррес Сентено увидела труп в морге и сказала, что это она. Лишь бы развеять все сомнения, она заявила, что розовая в черную и белую полоску куртка — ее, ее собственная, и что они с матерью носили ее, как и многие другие вещи, поочередно.