Чтение онлайн

и красных больших идей,

в охапку скомкай меня

и в новый халат одень!

Роняет звёздная ночь

в озёра живую нить.

Ни правому не помочь,

ни левого накормить.

Хозяин степи – сайгак –

читает Коран любви

дыханию пирога,

содружеству на крови.

Степная полночь молчит,

качая звёздную сеть,

и струйкой жёлтой мочи

верблюдица хочет петь.

Б. Дугаржапову

Опять на восток, за последний кордон поселений,

туда, где равнины Монголии, вольное ржанье коней,

туда, где любовь и молитва — прекрасные сени,

ведущие вглубь пожелтевших от дум словарей.

Возьми меня, полдень, в свои золотые ладони

и тёплому небу, как в прежние дни, покажи!

Я в этих степях с Богдоханом когда-то долдонил

и спал с поселянкою в мягко постеленной ржи.

И стрелы летели, и бег становился судьбою,

когда по указу метали, и ты уходил от погонь,

а после, а после, к живому припав водопою,

ты пил из лоханки луны благодатный огонь.

В Монголии мягко живётся и радостно спится,

и тень моя бродит средь спёкшейся к лету травы,

и шёлком китайским, и русским струящимся ситцем

опять перевязано горло у грешной молвы.

И снова Баир, испытующим глазом нацелясь

на вечность, на дружбу, выводит меня на простор,

где каждому соль вручена и подарена цельность,

и лучшая песня струится с языческих гор.

* * *

Белые водоросли – посмотри –

всюду растут из села!

К вечеру красные пузыри

вспомнила в печке зола.

В старой овчине тепло на дворе.

Конь Мерседес подойдёт,

спросит бензина – овса в серебре, –

долго зубами поёт.

Стайка усатых эстрадных сомов

не проплывёт вдоль села.

У староверов обычай таков –

слушать, как плачет пила.

Как исполняют отеческий джаз

ржавые петли в сенях,

как попадает на солнце рассказ,

если слезою пропах.

Даль дыханием сладким продута

четырёх азиатских ветров,

и встаёт одинокое утро

у казацких потухших костров.

Как подстреленный заяц, несётся

пук травы у палаток и служб.

Надо ехать. В тени у колодца

заблестел уползающий уж.

Прячет уши в колёса телеги

одинокий тушканчик, в себе

ощущая стремительность бега

и покорность хозяйке-судьбе.

Неужели тот парень в линялой

боевой гимнастёрке своей –

это я в своей жизни бывалой,

что ушла из открытых дверей?

За горами алтайскими вяжет

лунный сумрак корзину тому,

кто уже никому не расскажет,

как отряд воевал Бухтарму.

Парень, парень, зачем на рассвете

небывалого нового дня

твоя почта в помятом конверте

догоняет и мучит меня?

Что я сделал тебе в ту эпоху,

что не сделал тебе, расскажи,

если ты укоряющим вздохом

атакуешь просторы души?

Гаснут в небе живые картины,

и мистический свет от луны

метит каплями желатина

неподвижные валуны.

И идут на разведку любовью

из далёкой Гражданской войны,

окружая моё изголовье,

спецотряды – опора страны.

Жених у нашей Музы – майский жук,

и отношенья их давно известны.

А ну, клади зелёную вожжу

на грудь своей заплаканной невесты!

Перепояшь алтайскою тайгой

широкое бедро и поясницу,

чтоб снился Музе Чингисхан рябой

и плов узбекский, и московский шницель.

Вредны учёбе мёд и пирожки.

О, Муза! О, прочитанные вести!

Колонны лиц, воздушные прыжки,

чтоб за версту понравиться невесте.

Заговорил хитиновый мотор,

раздулся плащ зелёный по-гусарски,

и строчке не препятствует никто

украсть у Музы облака и сказки.

Амыру-пастуху в расцвете лет

понадобились юные берёзы

и бабочки над клевером, и розы,

хранящие малиновый рассвет.

И друг-ручей Амыру-пастуху

пиликает на каменной свирели

хрустальный сон, святую чепуху

о том, как в небесах летают ели.

Что делать? Как найти ему врача,

что выжимает сок из кирпича

и эликсир любви даёт больным?

Да очень просто: над аилом – дым,