Чтение онлайн

Оттуда, с крыши, он видел, как взлетали, нарождаясь, дневные летучие мыши, помахивая ему белыми ушами. Он слышал, как за городом, в полях, высыпали миллиарды тоненьких цветов, звон которых так же прекрасен, как их опущенные глаза. Он видел в облаках человечка с длинным клювом и потом узнал, что его зовут Озирис. Подрастая на горячей крыше, Саша блаженствовал на сладчайших волнах вялившихся здесь груш. Книги и груши так заполнили его густым наслаждением, что однажды он увидел миллион летающих тарелок, зависших над городом в виде груш, и опомнился от этого чуда тогда, когда они посыпались на землю. Весь двор и дом заполнились душистой парной мякотью, так что туда никак нельзя было сойти. Он слез с сарая на другую сторону и пошел туда, где начинался мир. Он слышал, там есть деревня такая, там души на стульях сидят.

Дорогу пересекла тропинка и побежала в самом густом, темном и высоком лесу на свете. Над головой двигались тени, они, убегая в чащу, загорались гранями драгоценных камней, как будто деревья показывали Саше руки, унизанные перстнями. Сырой мох источал запах, а на каждой верхушке дерева спал маленький эльф. Трава вылизывала изумрудным языком его голые ноги - и все, сливаясь, наполняло и расширяло грудь тревожной лесной сладостью, когда он увидел реку и над ней небо. В этом окошке не было видно солнц, встающих над его сараем, - впервые он замер перед торжественной медлительностью небесного хода...

Саша взрослый, стоящий у окна, тоже смотрел оттуда на открывающиеся в просвете облака и сияющую млечную грудь воды. По ее трепетной, покрытой пупырышками поверхности, еле касаясь, летел прозрачный камышовый пух. В нем, выхваченное лучом света, трепетало на воде его сердце. Здесь тоже жили духи, но не было среди них духов смерти и здесь никто не мог умереть от тоски...

Сквозь чащу упал луч, осветив его пуховую головку и маленькие штанишки - крошечную фигурку, утопающую в горячем, неутолимом пространстве любви просто так...

– Мое бессмертие...
– думал он, смотря на черные тучи, закрывшие реку и волшебный лес, - оно уже было...

У него заныло сердце, он затосковал, бесцельно пошел по дому тем же путем, из одной комнаты в другую, которым с счастливым воем пробегал здесь час назад. Огромная тревога охватила его... Эти колоссальные планы - вот они, рядом - бьются у самого горла, восторгом заполняют его, готовые рвануть оттуда, но не могут, раздирая его болью, спотыкаясь о нелепый, непреодолимый факт материнского самоубийства. Почему? Он не мог оторваться от этого вопроса. И вдруг он понял: она что-то не принимала. Интуитивно он чувствовал, что не какая-то любовная передряга виновата в ее смерти, о ней бы он догадался, а, наверное, замешан этот бизнес, что-то, связанное с этим великим, таким нужным ему открытием.

– Что не принимала?
– спросил он в пространство.

Зажег свет, на часах было пять утра. Достал скрипку из футляра. "Понятно, что ни деньги, власть или слава... От них она не смогла бы отказаться, - подумал он.
– А что тогда?"

Он повозился со скрипкой, вытирая ее пальцем, трогая струны. "Эти эмбрионы?" - появилось слово, и ему сразу стало больно, как будто он уже знал, но не думал, забыл об этом обстоятельстве как-то случайно... Он взял смычок, но, подержав его, отложил в сторону. "Денег не захотела, что ли?
– ушел он в сторону.
– Откуда деньги возьмутся, если детей не перешагнешь?"

Этот вопрос возник так неожиданно, что у него в голове наступил полный хаос, потому что ясность и твердая логика его будущей жизни, принятая им, решенная ночью, внезапно достигнув совершенного смысла, поднялась и обрушилась на две половины, до основания разделив его голову: одна половина принимала, но уже не хотела, другая - еще хотела, но больше не принимала...

Он зажмурил глаза и ударил смычком.

Стены вздрогнули, глубоко вздохнув, наполнив грудь тяжелой мощью Баха. Его голова запылала. Он весь оторвался от новых, неразрешимых вопросов. Он играл, забыв каноны, необычайно, словно Бах, когда писал, сам не знал, как эту музыку надо будет играть. Интуитивно, наощупь, он впервые вошел в ее настоящий смысл, и в его руках она преобразилась и осветилась странной и трепетной нестабильностью - словно Бах писал с его души. Артистично и воздушно он проникал в глубину сотворенного им образа, играя все точнее, стараясь продлить эту нестабильность. Играя, он больше не нуждался в помощи фортепьяно, легко избегая слабостей и ошибок. И так же понял, как тяжела ноша, пронзившая его жизнь. С неистовой страстью он кинулся дальше и, наконец, забывшись, оторвался от самого себя - от своего расколовшегося надвое сердца. Вокруг, в могучей красоте расширялось сотворенное им пространство звуков, - бледнея лицом, оно властно повернуло его искать свое место, и тогда новыми, изменившимися глазами он посмотрел на проходящие перед ним события...

Саша сидел на скамейке около бюро и приканчивал пачку сигарет. На газоне торчала табличка: "По газонам не ходить: трава не растет!" Саша разглядывал ее и решил, что, наверное, вышла описка. Налево от бюро, через небольшую площадь, два кафе соперничали друг с другом: "Горячий сплетник" и "Миллион долларов". Саша там не обедал, а ходил на другую сторону площади в хорошо ему знакомый "Треугольный сон". Кормили здесь вкусно, а под навесом пел один и тот же костлявый парень в черной нахлобучке вместо шляпы. Голос у него был сильный, бархатный, итальянскую песню он пел так, как сумел бы спеть только итальянец: печально, медово, взахлеб.

Давно надо было пойти поесть, но Саша впервые не связывал знакомую песню с обедом, а думал о сегодняшней ночи, своих вопросах, о том, что деловая часть эликсирного бизнеса теперь стала понятней, но он совсем не продвинулся в понимании материнского поступка... Он вспомнил, что хотел увидеть священника только после того, как разберет все бумаги, но сейчас почувствовал, что тянуть больше нельзя, надо ехать. Тот знал мать...

Саша ходил в церковь не часто, а по наитию. С отцом Михаилом не был знаком, он священников стеснялся. Мама, напротив, знала его и ходила в русскую церковь.

Вытащив записную книжку и телефон, он нажал на кнопку - телефон молчит. "Забыл зарядить! Зачем таскать его с собой?" - очень хотелось запустить его в мусорный бачок, но он сдержался. Надо искать автомат! Пришлось идти к проспекту; до него было близко, но ему показалось, что он шел по жаре целый час, а в телефон-автомат шагнул, как в духовку, застыв там, словно пронзенный шампуром. Трубку взяли сразу. Он назвал себя.

– Отец Михаил, мне нужно с вами переговорить.

– Завтра?

– А... сегодня?

– Приезжайте.

Машины шли плотным потоком, Саша встал у поребрика и вытянул руку. Такси не было, и тут ему пришло в голову, что наступило какое-то стремительное, небывалое пекло для этих мест. Он маялся около раскаленной дороги, а в ее дрожащая, убегающая вдаль перспектива была заполнена жаркими вспышками автомобильных дымов и перекрестьем их измученных вскриков. Время тянулось и тянулось, он не помнил, сколько он вглядывался в дымный серый огонь, испускаемый улицей... Над головой затарахтел маленький самолет - он тащил в небесах длинный транспарант: "Продается христианская мораль! Скидка - доллар штука!"