Зодчие
Шрифт:
– Али я выродок, что супротив своих пойду?
– воскликнул Булат, покачав головой.
– Лучше кончите меня сразу!
Слова Булата были переведены.
– Мы требуем немного: передашь, что приказано, а ваш царь сам решит кончить осаду или продолжать.
– Я не двуязычный: что на сердце, то и буду говорить!
– ответил Булат.
– Смелый урус!
– сказал хан Едигер.
– Если бы наши все таковы были, никакая земная сила не одолела бы поклонников Мухамеда. Отпустите старика, не принуждайте к тому, что запрещает ему душа.
– Прощай, хан!
– низко поклонился Булат.
– Желаю тебе добра.
Управитель уловил злобный блеск в глазах Музафара и едва заметный кивок головы.
– Рано обрадовался, урус, - насмешливо заговорил Джафар-мирза, когда оставили приемный зал.
– Думаешь, выйдет по-твоему?
– Это что же: жалует царь, да не жалует псарь?..
Опять Никиту пытали, истязали тело, но душу сломить не могли.
Вечером к старику прибежала Дуня.
– Эх, некстати ты, дочка, пришла!
– вздохнул Булат, не в силах приподняться с соломы.
– Дедынька, замучают тебя!
– зарыдала Дуня, прижимая к груди седую голову старика.
– А хотя бы и так... Один раз смерть принимать. Страшна не смерть страшна измена.
Девушка тихо плакала. А Никита продолжал:
– Как придут наши, Дунюшка, - скажи: жил-де честно и умер честно. Пускай похоронят по отцовскому обычаю.
– Не умрешь ты, дедынька!
Девушка вспрянула, глаза ее высохли. Она сорвала ожерелье из серебряных монет - единственную свою ценность, сунула сторожу:
– Ахван, милый! Подкупи палачей, лекарства возьми у костоправов... Ходи за дедынькой, как за родным отцом.
– Все сделаю по-твоему!
– обещал сторож.
– Бедному чувашу какая корысть в стариковой смерти! Ведь я родом с Горной стороны, а наши теперь с русскими заодно...
Глава XV
ГУЛЯЙ-ГОРОДА
С печальными трубными звуками неслись на юг журавли и гуси, предвещая ранние холода. Придет сердитая пурга, заметет сугробами поля, занесет палатки и шалаши ратников...
Затяжные дожди превратили сухие места в болота. Реки вздулись и вышли из берегов. Не только Казанка и Булак, но даже крошечные Ички, Верхняя и Нижняя, так разбушевались, что пришлось перекидывать через них мосты.
Окрестность казанская была завоевана; после разгрома Япанчи русские рассыпались по татарскому царству, захватили все крепостцы, в том числе самую сильную - Арскую.
Оставалось взять город; но он по-прежнему держался твердо. Меткий огонь казанских пищальников к лучников приносил большой вред осаждающим. Правда, русские находились вблизи стен Казани, но им целый день приходилось прятаться за тынами и тарасами; высунет кто голову - и в воздухе жужжат стрелы.
Надо было прогнать казанцев со стен, чтобы осадные работы пошли успешнее.
Царь отдал приказ начальнику розмыслов Ивану Выродкову, а тот призвал Голована. Передав ему разговор с царем, Выродков спросил:
– Ты про гуляй-города слыхал?
– Слыхивал, - ответил Андрей.
– Это высокие башни на колесах.
– Ну, а видать-то их, конечно, не приходилось?
– улыбнулся дьяк.
– Где мне было их видеть! Я на осаде в первый раз.
– Так вот, слушай, Ильин: чтоб были готовы два гуляй-города на две сажени выше городских стен. Срок даю трое суток.
– Ого!
– Андрей почесал затылок.
Впрочем, он понимал необходимость такого жесткого срока: каждый день уносил из среды осаждающих десятки жертв.
Голован собрал мастеров, рассказал, какая трудная задача им предстоит. Среди строителей оказался Фома Сухой. Старику перевалило за шестьдесят, в молодости он участвовал в знаменитой осаде Смоленска, который был взят войсками Василия III в 1514 году. Там Фома видел гуляй-города и даже помогал строить их.
Расспросив Сухого, Голован со свойственной ему силой творческого воображения углубился в составление чертежа. Тем временем подручные поставили большую часть отряда на заготовку бревен, брусьев и громадных балок. Запас гвоздей и железных скоб подходил к концу, и часть плотников принялась разбирать ненужные тыны и настилы, оставшиеся в тылу. Они вытаскивали гвозди и скобы, а кузнецы в походных кузнях выправляли их и заостряли. Работа кипела: ни одной пары праздных рук не осталось в строительном отряде.
Голован показал чертеж башни Ивану Выродкову; тот одобрил.
Постройка гуляй-городов велась в укромном месте, вне досягаемости казанских пушек. Нижняя клетка из толстых бревен была водружена на четыре пары сплошных деревянных колес, обтянутых железными шинами. На нижнюю клетку поставили следующую - поуже и полегче, и так продолжали до самого верха.
Башня имела вид усеченной ступенчатой пирамиды с верхней площадкой, обнесенной крепкими стенами с бойницами для пушек и пищалей. Внутри башни шла лестница наверх. Сооружение оказалось своеобразно красивым и напоминало деревянные шатры церквей, воздвигаемых на севере.
Пока с лихорадочной поспешностью строились башни, стрельцы и казаки, отряженные в помощь плотникам, соорудили прочный настил от места стройки к городским стенам.
На третью ночь строительство было закончено. В каждую башню впрягли десятки лошадей, и громадины, смутно освещенные колеблющимся светом факелов, тронулись вперед, скрипя колесами.
Хмурым осенним утром казанцы увидели против Царевых и Арских ворот грозные гуляй-города, с их верхних платформ нацелились жерла пушек на городские площади и улицы. Теперь казанцам нельзя было прятаться на стенах, да и по улицам приходилось ходить с осторожностью.
Имя строителя башен Голована стало известно царю Ивану Васильевичу.
Москвич Кондратий выпросился наверх со своей пушкой. С высоты он зорко следил, что делается в городе, и, если появлялась группа неприятелей под прицелом, пускал ядро. Подручным при нем стоял бывший монах Филимон, которого Кондратий полюбил за приверженность к осадному делу, за то, что без устали подтаскивал ядра, отмерял порох лубяной меркой и подносил фитиль, когда надо было сделать выстрел.
С верхней платформы гуляй-города Кондратию довелось видеть казнь его бывшею товарища по неволе у Курбана - пушкаря Самсона. Отважный армянин первый отказался воевать против русских и своим примером увлек других товарищей - пушкарей. Казнью Самсона Музафар хотел навести ужас на его соотечественников и принудить их стать к орудиям.