Чтение онлайн

Тоскливо слушала Золотинка, закусив губу и не поднимая глаз. Оборотень, решила она. И в следующее мгновение ужаснулась жестокому и несправедливому приговору… ужаснулась и, однако ж, названному отцу своему на грудь не бросилась.

Тучка взялся помогать скоморохам, Золотинка тоже оставила разговоры. Лепель, Галич, Пшемысл и Русин уже погасили шатер, то есть убрали распорки и уронили полотно на землю. Однако, на этом остановились, оглядываясь на соседей, которые ни о каких предосторожностях не помышляли. Напротив, по стану ходили толки, что наши теснят курников и погонят их, конечно, уже до столицы, и пойди тогда догони войско! Обозники, женщины, оставшаяся без господ челядь собирались кучками и переговаривались, поглядывая на север и смолкая, — словно прислушивались к тому, что происходило в десяти или пятнадцати верстах вверх по реке. Порывистый, холодный ветер гнал оттуда растерзанные сизые тучи.

После полудня скоморохи снова поставили шатер и принялись разгружать воз, когда вдруг послышались крики, началась беготня — люди спешили взглянуть на реку. На пасмурном просторе речного плеса пестрели суда.

Распустив паруса, раскинув весла, бежали низкие струги сечевиков. Не останавливаясь, шли они мимо стана. Белыми гусями в стае соколов скользили большие княжеские ладьи, всего две или три. А дальше, теряясь в пасмурных далях, маячили паруса преследователей.

Прошло немного времени, совсем немного, одна из ладей под лиловым стягом наследника едва не выскочила с разбега на берег, посыпались с нее люди и побежали по откосу вверх — к стану. Другая ладья — но это, кажется, были уже курники — немногим только отстав от противника, тюкнулась утиным носом в свадебным насад, что стоял на приколе, человечки в доспехах хлынули на палубу большого, но какого-то запустелого, безлюдного корабля — все происходило с забавной, не взаправдашней суетливостью. Засверкали мечи, другие человечки шарахнулись врассыпную, падали сраженные, прыгали за борт, в стремнину и на мелководье, куда пришлось, бежали берегом.

Порывы пронизанного изморосью ветра доносили звон, лязг и стон, сплошной безгласный стон. Курники высаживались по всей реке и никто не оказывал им сопротивления; первая волна беглецов не далеко была от северных ворот частокола. Только мессалоны возле насада принцессы Нуты выставили черно-желтое знамя и поспешно строились под испуганную дробь барабана.

На холме у крайних палаток города все еще стояли ошеломленные и подавленные, растерянно бездействующие зрители.

— А может, нас-то не тронут? — неуверенно молвил Галич.

— Разденут и не тронут! — сверкнула глазами Люба. Стройный стан ее облегал валиком пояс из толстой ткани, на который и обратились смятенные взгляды мужчин. Свежее скуластое лицо Любы горело.

— В казне полторы тысячи грошей, что на Жулио собрали, — сказал Пшемысл словно нужны были какие-то доводы, словно совершенные Любины стати он не считал общим достоянием скоморохов.

— Черт с ним, с шатром! — выдохнул Лепель. — Тикаем, хлопцы! Где ж мы раньше были, дурни!

В считанные мгновения отловили беспечного Жулио, покидали на повозку, что успели, и погнали широкой улицей города среди бестолкового гама и переполоха.

— Верно поет народ, — выговаривал на бегу Лепель, –

При этом, на бегу опять же, он изображал лицом ужас, не уставая передразнивать кидавшийся прямо под лошадь народ.

Поток беглецов стеснился на лесной дороге, что уводила к западу, в сторону Меженного хребта: верблюды, ослы, повозки, ратники без оружия и какие-то потаскухи, вооруженные чем попало. Потерявшийся мальчишка и приблудная собака. Жулио на повозке, с философической невозмутимостью ковыряющий в зубах. Взъерошенный Тучка, прихвативший чужой топор. Стриженная Золотинка в коротком Любином платье, которое открывало заляпанные глиной икры… Расхлябанная дорога, то скользкая, то каменистая. И над всем этим зацепившие вершины лесистых холмов тучи, промозглый обложной дождь, который силился остудить горящие лица беглецов.

Оставляя по обочинам отставших, шли, ехали и бежали до последних сумерек. Но и на ночь, выбившись из сил, остановились не без опаски. Ходили слухи, что курники наседают, что вешают мятежников, где настигнут, и что мятежники мы и есть. И что у них, у курников, закованная в железо конница, которая мнет наших, как солому. А тут и вправду скакал среди пуганого народа всадник, принятый сдуру за курника, и кричал, что Милицыны войска изгоном прут без числа и меры.

Ничего нельзя было проведать доподлинно. Уверяли, что княжич Юлий с Нутой уже попались. И что, напротив, бегут впереди всех. Рукосила никто не видел, однако все про него знали, что он от курников ушел. Говорили, что дорога ведет в Каменец, горную крепость Рукосила, потому-то, мол, Рукосил и не двигался к Толпеню целый месяц, что имел у себя в тылу убежище на случай поражения. И что неприступный Каменец тот в тридцати верстах. И что в восьмидесяти.

Склоняясь к худшему, скоморохи пустились в путь до рассвета. Да и сырость была такая, что невозможно спать, от промозглого холода нельзя было укрыться ни в какие одежды и сукна, ни гуртом, ни в одиночку. Жулио глядел больными глазами и все дрожал, да натягивал поглубже шапчонку. Зубочистку он давно бросил — шли впроголодь и некогда было размышлять о превратностях жизни. А места тянулись по сторонам дикие и зловещие: крутые осыпи, гряды округлых голых холмов, жесткий редкий кустарник среди камней по расселинам и уступам. У щербатых мостов через сухие русла торчком стояли каменные идолы с отбитыми головами. Перебитые руки, выломанные бедра, диковинные одеяния все в язвах от дождей и морозов говорили о незапамятных, ускользающих от постижения веках.

А в мутном небе с холодным солнцем кружили, распластав крылья, большие орлы.

К концу дня все выбились из сил. На крутых подъемах Золотинка подталкивала повозку вместе с мужчинами и так вымоталась, что уж ни слова не говорила, а тяжело дышала и глядела под ноги, то и дело стряхивая с бровей пот. Случай остановиться на привал представился лишь после того, как ущелье, где вилась дорога над пропастью, расширилось, обращаясь в долину. Вереницы беженцев сворачивали к пустынному ложу ручья, люди бросались наземь в изнеможении.

— А ты хороший товарищ, — произнес, отдуваясь, Лепель, когда лошадь стала.

Ты хороший товарищ, отметил он словно бы с удивлением — недоверчиво. Словно что-то ему тут открылось, когда увидел посеревшее от разводов пота лицо девушки с заострившимся носом, огромные запавшие глаза… приоткрытые в дыхании губы.

Да Лепель и сам выглядел не лучше — с чего бы ему выглядеть лучше? Но Золотинка лишь глянула, ничего ему не сказала.

От ручья открылись заслоненные прежде кручами горные просторы, ближе, отчетливее подступил Меженный хребет со смятыми, подпирающими друг друга вершинами. Они различались в истонченном сухом воздухе необыкновенно ясно, но чем дальше, тем больше теряли естественные оттенки, расцвечивались синим и розовым. Только по этим холодным тонам и можно было догадаться об открытых глазу расстояниях.

И Золотинка вздрогнула, словно от неожиданности, когда распознала среди безжизненных развалов рукотворную каменную твердыню. Крепость ушла в тень от ближней кручи, которая поднималась выше самых высоких башен и шпилей; только в сравнении с вполне постижимыми размерами крепости и можно было уразуметь подавляющий взлет скалы, которая укрывала замок от вечернего солнца. Природа гор накладывала отпечаток и на творение человеческого искусства: крепость врастала в камень. Глухая стена, извиваясь на разных уровнях, заворачивала в себя черепичные крыши, строения и стоящие особняком башни. На голых склонах холма светлым узором различалась проложенная петлями дорога.