Зеркало смерти
Шрифт:
– Два года сын был от мужа, а на третий вдруг от Ильи! Не слушай ничего – продавай дом прямо сейчас!
Теперь она почти кричала:
– Немедленно!
– Но как я могу…
– Сможешь! – Елена Юрьевна дрожала от негодования. – Все это отговорки, сможешь! Это Людка ничего не сможет, а ты продавай дом, и посмотрим, как она повертится! Как таракан на сковородке!
И тут же выложила свой план. Наташа не могла не признать – здравого смысла в нем было немало. Соседка утверждала, что, до тех пор пока на имущество не наложен арест и Людмила не завела судебного иска, Наташа является единственной и бесспорной владелицей дома.
– А значит, ты можешь продать его прямо сейчас!
– Но ведь, кажется, нужно подождать…
Ее слабые возражения моментально разлетелись в пух и прах. Соседка была неумолима. Разве Наташа ждет времени, чтобы вступить в право наследования? Разве было завещание?
– Какое завещание! Кто бы его составлял – Анюта?!
– Ну видишь! Твои отец и мать, – в ее глазах появились новые слезы, впрочем, очень быстро высохшие, – разве они позаботились об этом! Думали, четверо детишек как-нибудь сами разберутся… Разве Иван оставлял завещание? Где ему. А Илья? Этот мог бы, да смерти своей не предвидел. Ну, уж про Анечку и говорить нечего…
И она опять смахнула слезы. Наташа была окончательно сбита с толку.
– Это только с завещанием приходится ждать, пока вступишь в права. А ты автоматически – наследница. Давай готовить документы, только потихоньку, слышишь? Я помогу тебе! У меня и знакомые такие найдутся, – женщина страшно суетилась. – Даже не думай, даже не думай, все обойдется в отличном виде… Но только сорок тысяч, боже мой, надо же загнуть такое! Ну, Людка! А ты сама сколько хочешь?
Последний вопрос прозвучал как-то особенно. Та все еще говорила взволнованно, но казалось, что теперь это волнение деланное. Соседка как будто пыталась замаскировать под ним свой здравый смысл и вполне меркантильные интересы.
– Я думала – тридцать, – почти против воли ответила Наташа.
– С ума сошла! – снова возмутилась Елена Юрьевна.
– Двадцать пять.
– Да это же грабеж! Разве так торгуются!
– Дурочка… – ласково и уже совсем спокойно протянула та. – Ну чего ты добиваешься? Чтобы сюда явилась эта стерва и в самом деле отняла у тебя полдома? Тебе это больше понравится? Ведь ясно же, что выгоднее продать дом соседям. Не первый год друг друга знаем! Я же вырастила вас всех!
Наташа вертела в руках кукушку и не думала совсем ни о чем. Она чувствовала себя такой же разбитой и бесполезной, как часы, детали которых похрустывали у нее под ногами.
– Стоило так надрываться, чтобы тебе потом плюнули в лицо! – трагически продолжала Елена Юрьевна. – Мне муж всегда говорил: «Ленуся, зачем ты так мучаешься, ведь никто не скажет спасибо!» А я ему: «Молчи, дурак, ты людей не знаешь!» Получается, в тебе я ошиблась… Вот ты вредная какая оказалась! Только бы не мне, а там – кому угодно, так?
Наташа невольно засмеялась. Соседка, слегка ободренная ее веселостью, продолжала:
– Ты думаешь, что Людка умнее всех родилась? Сорок тысяч заломила, стало быть, в лучшем случае, ты получишь двадцать. Но только сорока-то тысяч вам никто не даст, сумасшедших нет. Ну может, на тридцать пять еще найдете дурака… Но вернее всего, продадите дом за тридцать, как ты и сказала. И что ты тогда получишь?
Она взяла Наташу за плечи и развернула к лестнице:
– Нечего тут торчать. Дело ясное, нужно торопиться.
Елена Юрьевна тяжело дышала и каждый раз с опаской отыскивала ногой ступеньку.
– Если бы еще за сорок продали… Тогда бы еще ничего… Ух! Но таких денег никто вам не даст, так что плакали твои двадцать тысяч.
Наташа уже была в кухне и с ужасом наблюдала за тем, как ее отпрыск, перемазанный с ног до головы, грыз сырую картофелину. Ванюша часто ел совершенно несъедобные вещи – и хоть бы раз у него заболел живот. В нем сказывалась железная крестьянская натура, унаследованная от Лычковых.
– А от меня получишь двадцать пять! – поставила точку Елена Юрьевна. – Ну сообрази же!
Наташа не ответила. Да, ее попросту загнали в угол. У Людмилы – шантаж, у соседки – трезвый и безжалостный расчет. Двадцать пять лучше двадцати, а деваться жертве некуда. На пять тысяч больше… Но какими деньгами можно заплатить за нервы, которые ей вымотает обманутая в своих ожиданиях Людмила? А если суд? А если скандал?
Соседка как будто сердцем учуяла ее колебания и усилила нажим. Теперь ее голос звучал по-домашнему ласково, хотя Наташа предпочла бы прямую грубость. Уж очень все это было неискренне.
– Мы совершим сделку очень быстро, – уверяла та. – Даже не заметишь!
– А если Людмила проверит, какую сумму я получила и все равно отнимет половину? Тогда я вообще останусь ни с чем.
Елена Юрьевна рассмеялась:
– Ну ты и дитя! Кто же показывает в договоре настоящую цену? Поставим минимальную стоимость, и все. Даже если эта шваль умудрится отсудить у тебя половину, сколько она получит?
И, внезапно решившись, с жертвенным видом добавила, что в таком невероятном случае рассчитается с Людмилой сама.
– Составим между собой расписочку, – хлопотала воинственная дама. – Я дам обязательство уладить все конфликты между вами, если такие возникнут, а ты напишешь, что получила с меня деньги сполна. И никто не будет в обиде. Ну а что касается договора… Двадцать пять тысяч я тебе передам прямо перед тем, как идти к нотариусу. А уж остальное – не твоя забота.
Наташа тем временем делала тщетные попытки умыть перепачканного сына. Она шепотом отчитывала его, едва прислушиваясь к сладким речам соседки, однако все, что та говорила, постепенно западало ей в душу. В самом деле – она уж слишком напугалась возможной стычки с Людмилой. Пусть та перевернет весь город вверх дном, но между продавцом и покупателем все останется в тайне. И никакой нотариус ей не поможет, никакое агентство, потому что агентства на горизонте попросту не будет. И все же…
– Вы готовы с ней ругаться? – спросила она, поворачиваясь к Елене Юрьевне.
Та развела руками:
– Ну деточка… Ты меня насмешила. По-твоему, я когда-нибудь боялась этой дуры? Она только на словах грозная, а если ее немножко поприжать – сразу запищит.
– И вы берете это на себя?
– Ты же меня знаешь!
«Да, – Наташа задумчиво вытирала пухлые щеки ребенка. – Я знаю ее даже слишком хорошо. И если она говорит правду… Ну и пусть я получу меньше, чем ожидала, зато все будет кончено, мне даже ездить сюда будет не к кому. И никаких больше стычек, никаких воспоминаний… Раз в год проведаю могилы, закажу панихиду, раз уж так принято… А если Людмила вздумает на меня наброситься, Елена Юрьевна мигом собьет с нее спесь. Да и притом в Москве Людмила не такая грозная. Она, как вампир, сильнее возле того места, где находится ее логово».