Чтение онлайн

Помните, как они чистили города от инвалидов перед фестивалем молодежи в 1957 году, перед Олимпиадой в 1980-х. Это же позор, когда после войны собирали безногих инвалидов и отправляли на Соловки подальше с глаз долой. Они Родину защищали, этих чиновников, которые отсиживались в тылу, и за это их в спецпоселения. А сейчас та же картина с вами. Я считаю, не нужны для пенсионеров ни спецсанатории, ни спецмагазины, ни спецрайоны. Все это делается для изолирования вас от общества. Сейчас в аэропортах, на вокзалах есть ВИП-залы для элиты. Уверен, скоро появятся пен-залы – для пенсионеров. В Думе один умник из партии зеленых предложил не пускать пенсионеров на жигулях на трассы, потому что они создают аварийные ситуации на своих «колымагах». Это же кощунство, у меня другого слова нет.

Но я уверен, что такой закон будет принят. Партия власти свои идеи антинародные всегда претворяет в жизнь. Сейчас их партия называется «Великая Россия». Они что, не видят, что стало с Россией?

Она давно разделилась на отдельные части. Ее неделимость только на бумаге. Все ее республики и губернии живут только на дотациях. Это та картина, которая была перед распадом Союза. Субъекты не хотят сами себя содержать. Есть Центр, пусть он о них и заботится. Вот к чему приводит централизация власти. Но Союз жил при социализме, а сейчас у нас капитализм. Посмотрите на наше общество, это же слоеный пирог: сверху богатые, снизу бедные. Это хорошо видно на примере городов. В них, как бородавки и папилломы на теле, выросли дворцы, замки и кварталы богачей. А Рублевки, типа московской, теперь встретишь в каждом крупном городе России. А вас куда в этом пироге поместить? Вы не богатые и даже не бедные, вы – нищие. Вам в этом пироге вообще места нет. Значит – в резервации типа санаториев и пансионатов. Тогда вас не видно будет и не слышно. Идею эту давно вынашивала партия красных, но не получила добро от зеленых. А теперь, когда пенсионеров планируют обобрать в очередной раз, то решили эту горькую пилюлю слегка подсластить. Вот вам, пенсионеры, конфетка в обертке, а что там внутри? Когда-то сверху был шоколад, а что осталось – не обессудьте. Так зеленые и красные расхваливают свой подарок. Кстати, вы не задумывались, почему партия власти взяла себе зеленый цвет? Это же цвет американского доллара, любимой валюты наших олигархов. Уж его-то они ни на что не променяют. Но, оказывается, бывают такие моменты, когда они готовы отказаться и от цвета, и от партии. Они идут на это, когда наступают выборы. В это время они стараются перекраситься в любой цвет, чтобы в глазах избирателей выглядеть белыми и пушистыми. И так поступают не только рядовые члены партии, но и руководство в лице мэра и президента. Представляете, как они боятся, что избиратель узнает, что они члены партии зеленых, которую народ давно окрестил сборищем жуликов и воров. Поэтому на выборы они идут как самовыдвиженцы, то есть, беспартийные.

Они уверены, что народ – быдло и его можно всегда обманывать, меняя окраску и название. Кстати, что из себя представляют партии, заседающие в Думе? Например, «Великая Россия» – это не партия. У нее нет ни идеологии, ни лидера. Правда, есть председатель, назначенный президентом, который почему-то не желает ее возглавить. Нонсенс по современным понятиям. И на деле – она придаток исполнительной власти. А возьмите «Россию справедливую». Это же лоскутное одеяло, в котором цветные части ничем не скреплены. «Партия жизни», «Партия пенсионеров», «Родина» – это же три хвоста головастика. Голова, конечно, Кремль, а партия – его хвосты. И мне стыдно за вас, пенсионеров, за вашу партию, которая в этом симбиозе существует на подхвате. Вы сейчас поедете в свой санаторий: так правительство делает вид, что заботится о вашем здоровье. Разъединить вас – вот его главная задача. А вам нужно объединяться и взять на вооружение лозунг Маркса, обращенный к пролетариям, считайте, к вам тоже. Вам надо иметь свою партию, свою газету и через них отстаивать свои права везде, но особенно в Думе. Здесь представитель красных убеждал вас, что сегодняшние коммунисты совсем не похожи на тех, советских времен. Он забыл, что яблоко недалеко падает от яблони. У меня мало времени, но я в двух словах напомню этому «коммуняке» о недавнем прошлом. Правительство коммунистов всегда придерживалось принципа держать народ в черном теле, чтобы его доход не превышал уровня прожиточного минимума. За годы, когда КПСС прощалась с властью, с 1985–1991, за границу было вывезено огромное количество золота, редких металлов и сырьевых товаров. И вдруг в 1993 году с благословения Конституционного Суда деятельность КПСС была восстановлена чуть ли не в прежнем объёме. А вскоре и Верховный совет оказался в ее руках. А после октябрьского путча 1993 года «коммуняки» вообще осмелели и потребовали вернуть им их имущество и денежные средства. А то, что они своровали и отправили в зарубежные банки, об этом они не вспомнили. В России воровали всегда и помногу, но почти всегда ворованное оставалось в стране и работало на ее благо и процветание.

И, как писал журналист Минкин: «Плохо не то, что воруют, плохо, что воруют на экспорт». И пример этому, повторяю, подали коммунисты. Все, товарищи пенсионеры, я заканчиваю, потому что вижу, железнодорожный чин, идет ко мне с намерением арестовать за срыв графика отправления поезда.

Так что до скорого свидания. Я к вам обязательно приеду посмотреть, как вы устроились в бывших коммунистических хоромах.

Ну, Матрен, ты вот все смерти боишься. Не знаешь, куда попадешь, в ад или в рай. А я вот уже при жизни попал в рай. Не сразу, помыкался немного. Ночь в поезде, ночь на вокзале. Но тепереча я в раю. Ой, видела бы ты эти хоромы. Я в жизни ничего подобного не встречал. Говорят, в них какие-то ЦИКа отдыхали. А теперь вот мне разрешили на их кровати полежать. Я тебе все опосля все подробнее опишу про свой номер. Но сначала все по порядку, и начну с вокзала. Почему помыкался? Так я, дурья моя башка, приехал в Москву на день раньше. И все из-за тебя, зануда. Поезжай да поезжай пораньше. Вдруг поезд сломается или еще что-нибудь случится. Не дай Бог опоздать. И я как всегда тебя послушал, «баламуху» этакую. А ведь в билете и число и месяц были прописаны. А потом думал – город посмотрю, когда еще такая возможность появится. И я, как с поезда сошел, рюкзак за спину и со всей толпой в город направился.

А народ как сжал меня со всех сторон и понес, я почти и ногами не двигал. Так, иногда переставлял, чтобы не упасть. На обе ноги встал только у светофора. Стоим, ждем, когда зеленый фонарь вспыхнет. Минуту, другую. Люди рядом начали возмущаться. Они-то, может опаздывают, а мне-то куда спешить? Думаю, сейчас подхватят меня, понесут, а где отпустят, неизвестно. Потом плутай по улицам, ищи дорогу к вокзалу. Огляделся, вроде сзади народу мало. Повернулся к вокзалу и давай работать локтями. Еле выбрался из толпы. А тут и зеленый зажегся, и все опять ломанулись вперед, через улицу. А я стою и радуюсь, что все бегут мимо меня. Ну, Матрен, посмотрела бы ты на этих людей. Так бегали у нас на пожарах или в магазин, когда керосин и спички привозили. Вернулся я на вокзал, в зал ожидания, а там все скамейки заняты. Но все же одно свободное местечко нашел.

И ты знаешь, я удивился – все скамейки железные, ну хоть бы одну деревянную поставили для стариков. Молодым все равно, на чем сидеть. А мне, помню, доктор нашей больницы как-то сказал: на железку и на мрамор не садись ни в коем случае, лучше постой. Я это запомнил хорошо и стараюсь выполнить его указание. Ну что поделаешь, если кругом все железное? Пришлось сесть. Полчаса терпел, грел эту железку. А тут сосед, слава Богу, вещички собрал и ушел. Или меня пожалел, видит, дед ерзает как на иголках, а, может, ему мое соседство не по нраву.

Сейчас ведь с нами, деревенскими, не все в автобусе или электричке рядом садятся. А здесь столица. Народ разборчивый, привередливый. А я, как только место соседнее освободилось, достал фуфайку, которую ты мне силком всучила, постелил ее на сиденье, под голову рюкзак и на боковую. Многие, вижу я, в таком положении отдыхают. А я, что, рыжий?

Лежу, блаженствую, потолок разглядываю. А там лампочки горят. Наверное, забыли выключить. Зачем днем им гореть? Стал их считать и на третьем десятке уснул. А проснулся оттого, что кто-то мои ноги со скамьи сбросил. Точно так же, как ты место себе на лежанке завоевываешь. Открыл глаза, а передо мной милицейский, или, как теперь по-новому, полицай, стоит. Хмурый такой, видно, не в настроении. «Ты че», – говорит, – «дед, как у себя на печке, разлегся? Не положено так, нельзя спать здесь. Это вокзал, а не гостиница». Ну, я все ему рассказал про санаторий, про поезд, который будет только завтра, про билет, где я цифры сослепа не разглядел. «Не на улице же мне ночевать», – говорю ему. – «Ну разреши, милок, здесь посидеть, я ложиться не буду, раз запрещено». Смотрю, он смягчился. «По уставу», – говорит, – «я все равно должен тебя обыскать. Может, ты не простой старик, а наркокурьер, наркотики возишь. Они так научились маскироваться, никогда не подумаешь, что способны на такое». Но все же похлопал по карманам. Видно, для порядка. Потом рюкзак стал щупать. Ну и хвать за горлышко бутылку.

Ты мне ее в дверях уже засунула. «Это что такое», – говорит, – «похоже на коктейль Молотова по цвету». «Не знаю», – отвечаю, – «что пил этот Молотов, но это бабкино лекарство. Хорошо помогает от ног и спины. Но можно и внутрь, когда голова разболеется. Универсальное лекарство, у нас им вся деревня лечится. Доктора-то далеко, считай, пятьдесят вёрст от нас. Вот моя бабка всех и лечит». Выслушал он меня внимательно, а сам все губы облизывал, как кот перед сметаной. А потом присел рядом и говорит:

«У меня с ногами тоже что-то непонятное бывает, все мази перепробовал, не помогают, и спину иногда так прихватит, не разогнешься. Давай, дед, полечимся вместе, раз у нас с тобой болячки почти одинаковые».

А сам все по сторонам поглядывает – никто на нас не смотрит? И достает он стакан из кобуры, плоский такой, но вместительный, грамм на 200–250. А я думал, у них там револьвер, а они вот что прячут. Тяпнул он стакан, закусил твоей лепешкой и спрашивает: «Ты когда, дед, уезжаешь? В обед? Я к тебе утром обязательно зайду. Но ты этого лекарства больше никому не наливай. Чувствую, здесь самогон-первачок, вещь ценная и полезная. Спрячь бутылку поглубже. Хочешь, я этих, кто рядом спит, повыгоняю. Чтобы не мешали тебе своим храпом спокойно спать». Ты, что, – говорю, – удумал. Не тревожь людей, пусть спят. Мне с ними веселее. Я не люблю одиночество». Вот так, Матрен, спасло меня твое лекарство от одной напасти в этой самой Москве. А то, что я ее не поглядел, я и не жалею. Я же в ней не был лет сорок. И думаю, что много не потерял. Теперь от старой Москвы, наверное, и ничего не осталось.