Чтение онлайн

— Что тебе нужно? — спросила она его.

Похоже, что Мокки не понял ее вопроса. Он тупо пялился на царапины и багровые синяки оставленные зубами и руками Уроса на коже Серех, на ее лице и губах.

— Это был Урос, — сказала кочевница и горделиво вздернула голову.

— Я знаю, — ответил Мокки. — Я слышал…

— Чего же ты от меня хочешь? — повторила Серех

— Хочу уйти вместе с тобой, — ответил Мокки, глядя на нее исподлобья.

Серех решила просто пройти мимо него, ничего не говоря. Мокки схватил ее за край рукава, но тот порвался под его пальцами. Он вновь загородил ей дорогу и начал просить:

— Послушай меня, именем пророка. Я буду работать… и теперь у нас есть Джехол. Мы можем делать с ним все, что ты сочтешь нужным.

Серех ничего на это не ответила. Но у Мокки появилась маленькая надежда. Серех потерла пальцами лоб, как бы раздумывая, и ее лицо преобразилось, измененное вдохновенной алчностью.

«Я заставлю его продать коня, возьму все деньги и исчезну в ту же ночь», — решила кочевница.

Мокки боялся пошевелиться. Ему казалось, что сердце выпрыгнет из груди.

В наступившей тишине до них двоих донеслись слова той песни, что тихонько напевал конюх у глиняной стены.

Серех решительно подняла голову. Ее лоб вновь был чист и безмятежен.

Старик конюх замолчал.

— Ты возьмешь меня с собой? — опять спросил ее Мокки, и в голосе у него зазвучало отчаянье.

— Прости, но я не могу, — ответила Серех мягко.

Это больше не была прежняя Серех, маленькая и коварная кочевница, склонная к воровству. Теперь она сама себе казалось совершенно другим человеком, уверенной, гордой, преображенной женщиной. Той, которая делила постель с героем, о котором слагают баллады, человеком, который уже стал легендой.

«Кто знает, может быть я рожу от него ребенка? — радостно екнуло сердце Серех и она дотронулась рукой до живота. — Обязательно рожу! Как может теперь такая женщина как я, жить рядом с каким-то отрепьем или опозорившим себя бродягой? Кто знает, что будет дальше? Если я разочарую его, он никогда не простит меня больше и уж тогда я, без сомнения, вернусь ко всем ужасам прошлого».

Мокки не мог понять, что за странная сила так изменила ее. Да и сама она этого не знала. Но когда он взглянул в ее чистое и гладкое лицо, у него задрожали колени, и он сам отошел в сторону. Серех прошла мимо него неторопливым шагом и, наконец, скрылась за кустами и деревьями окрашенными во все цвета осени.

А Мокки побрел в противоположную сторону. Просто так. Без всякой цели.

Урос приподнялся на постели. Эта тихая мелодия, что доносится откуда-то снаружи юрты — разве он не знает ее? В таком ритме поют баллады о героях степи, прославляя подвиги великих и их приключения. Но как туда попало его имя? Он прислушался.

Певец замолчал, вероятно, сочиняя следующий куплет. Теперь эта песнь очень скоро разойдется по свету. Рассказчики историй и путешествующие поэты понесут ее от базара к базару, от чайханы к чайхане, и совсем скоро эти строчки будут напевать всадники во всех трех провинциях, и вожди, ведущие свои караваны на юг.

Слава, которой он так страстно желал, теперь всегда будет рядом с ним.

Слава искалеченного мертвеца…

В юрту вошел Рахим и сообщил Уросу, что Турсен ждет его под деревьями на берегу реки.

— Приведи мою лошадь, — приказал ему Урос.

На мягкой траве, в тени деревьев, два саиса уже расстелили толстые ковры, а сейчас расставляли посередине еду и посуду для чая. Урос поприветствовал отца и сел напротив.

— Ты получил костыли? — спросил его Турсен.

Урос кивнул.

— Ты испробовал их?

— Да, — ответил Урос.

— Подходят они тебе?

— Идеально.

— Почему же ты тогда не пришел на них?

— С какой стати я должен… — буркнул Урос в ответ.

Ответ был, — по отношению к отцу, — оскорбительным. Турсен минуту молчал. Он знал, что такой подарок огорчит сына, но ему хотелось, чтобы он как можно быстрее свыкся со своим новым положением.

— Я и не знал, — чуть оскорблено произнес Турсен, проводя руками по бороде, — что хорошее воспитание моего сына и его уважение к другим, так сильно зависит от его ноги.

Урос молчал. Турсен протянул руку к блюду с бараниной и ярко-желтым рисом, подкрашенным шафраном, и съел несколько пригоршней.

— Разве ты не узнал эти костыли? — сказал он затем. — Это мои собственные.

— Правда? — удивился Урос. — Те самые…

— Да, те же самые, на которых я ходил, когда у меня треснуло правое колено, и было сломано левое бедро.

И Урос вспомнил, как более тридцати лет тому назад, его отец, на самом пике своей славы, передвигался на костылях от двора ко двору, от конюшни к конюшне и по всему базару Даулад Абаза.

— Но все же… Это было лишь временно и вынужденно, — сказал он наконец.

— Кто мог тогда это знать? — резонно возразил Турсен. — Неужели я потерял с того времени свое лицо?

— Напротив, — неохотно согласился Урос. Турсен был прав, и все же…

— Конечно… в старости такие вещи переносятся легче, — дополнил он.

Турсен вздрогнул от обиды и твердо взглянул в лицо сына своими желтыми глазами:

— Тогда я был моложе, чем ты сейчас!

Урос задумался. Посчитал года. Невероятно, но это было правдой.