Виктория
Шрифт:
– А вот к примеру, муж-то у тебя кто, немец?
– Бельгиец. Он был со мной вместе в лагере, только в соседнем.
– Бельгия вроде была оккупирована немцем еще до войны, до нашей. Так он служил там или сидел?
– Сидел, - Виктория улыбнулась пытливому старику, - А в основном стоял у забора и на меня смотрел, а я на него.
– А вы в Бельгии прямо так и живете? Квартиру дали? На стольких-то детей? Ты не обижайся моим расспросам, потому что нам, старикам, такое событие - с иностранкой поговорить, я теперь своей старухе как непрочитанная книга, она, рот открыв, меня слушать будет, я и бельгийка - в одном купе за чаепитием!
Вика подперла рукой щеку и любовалась этим простым открытым человеком, который не скрывал опаски своей по поводу ее жизни за границей, но слово "любовь" принимал, как пароль, открывающий все двери.
– У меня свой дом. Сначала мы с Жаком жили у его родителей, потом Жаку достался в управление салон, он парикмахер.
– О! Выходит, простой рабочий человек, - обрадовался Плахов.
– Потом муж настоял на том, чтобы я пошла учиться в институт.
– Это правильно. Это я одобряю. Толковый мужик!
– А для образования потребовались большие деньги, и тот дом, что Жак для нас построил сам, наняв рабочих...
– ...шабашников...
– да, мы продали, чтобы меня образовывать.
– Вот он весь секрет социализьма, - стукнул старичок по столу, - от каждого по способностям, каждому по труду. Хочешь, иди учись бесплатно, хочешь, не дай Бог, болей, никто тебе слова не скажет. А скоро будет вообще: от кажного по способностям, а вот уж каждому-то по нужде.
Он словно желал вызвать Викторию на спор о приемуществах социализма и капитализма, и уже заранее старался в том споре победить.
– Вот ты, к примеру, небось не работаешь?
– Работаю. Я же выучилась, Иван Петрович.
– С четырьмя-то детями, - не поверил Плахов.
– У меня своя мастерская, а с детьми помогает Жак, мой муж.
– Мужик у тебя, что надо, это мы выяснили, а как же тебе-то там приходится, работать заставляют?
– зашел он с другого бока, - или он боится твоего влияния на ребятишек?
Виктория рассмеялась.
– Детишки уж взрослые: старшему двадцать пять, младшей четырнадцать. Тут уж никто не повлияет. А работать меня не заставляют. Я сама не могу не работать, это мое призвание - призвание свыше!
– Это что же за работа такая?
– удивился Плахов.
– Я художница, я рисую картины и езжу с ними по всему свету. Так что, низкий поклон вам, Иван Петрович.
Старик покачал головой, принимая благодарность. Потом прокашлялся и сказал:
– Я вот, Вика, в роно согласую, может, выступишь у нас перед ребятами, им полезно, а мне - почет и уважение...
...Жак метался по квартире, как ужаленный, потом заперся в кабинете. Вика сидела на кухне, сложив на коленях руки, переваривала угрозы гэбэшника. Барбара, Элиз и Хендрик собрались в столовой.
– Что он кричал?
– спросила Барбара, - Что надо этому русскому?
– Полицейский же сказал, мама, завтра истекает срок пребывания нашей Вики в Бельгии. А этот хряк кажется обещал Вике показать, где зимуют лапландсике олени.
– Ее ждет наказание, - подтвердил Хендрик, - То, что говорят про российские порядки в наших газетах, не выдумка. Сталин может отправить ее в Сибирь.
– Боже, какой ужас, - всплеснула руками Барбара, очевидно не представляя, о чем говорит муж, но возмущаясь самой вероятности наказания, За что?
– За то, что она полюбила иностранца, - резюмировала Элиза, - Вы не понимаете, что надо что-то делать? Не ломайте Жаку всю жизнь!
Родители не ожидали от дочери такого странного намека, разве они ломают ему жизнь? Что от них-то зависит?
– И потом, она не католичка, - пожала плечом Барбара.
В это время в комнату вошел Жак. Он засунул руки в карманы брюк почти по локоть, так и бухнулся на колени, не вынимая рук, опустив голову.
– Ты что, сынок? Встань!
– Я не стану без нее жить...
У Хендрика зачесалась рука.
– Как ты можешь говорить матери такое!
Но Барбара смотрела на сына и лихорадочно искала слова, выход искала, спасение для сына и понимала, что спасение это - сидит сейчас одна одинешенька на кухне и боится их решения.
– Он - твой сын, дорогой, он - также отчаянно любит и готов на все. Что же из того, что он говорит об этом вслух.
– Поднимись и сядь, - приказал отец и выдвинул стул для сына, - Что ты хочешь, помимо суицида?
– Ты знаешь. Если мы обвенчаемся, ее никто не тронет.
– Как это мало - жениться только, чтобы она осталась в стране, заметила Элизабет.
– Помолчи, - снова бросил отец, но Жак перебил его:
– Ты не права, Элиз. Я всегда знал, что люблю Вику, но я только сейчас узнал, насколько она мне дорога, я сидел и думал, я представлял и не мог представить жизнь без нее. Бог уже все решил и давно наметил: она была создана для меня, почему же мы должны позволять им увезти ее?
– Ну, кстати, Бог ничего не говорил об этом нам с отцом, - заметила Барбара.
– Конечно, ведь нам прочистили уши лагерные надзиратели, мама.
Барбара потупилась, долгая пауза зависла над столом, Жак посмотрел в противоположные окна. Там было темно. Барбара поднялась и вышла из комнаты.
Она подошла к Вике, все еще сидящей в большой кухне, на табурете.
– Виктория. Мой сын хочет на тебе жениться и он просил нас об этом, сказала она по-фламандски, - Я понимаю его. Мы все понимаем его. Мы хотим ему счастья, да и против твоего счастья ничего не имеем. Ты понимаешь меня?