Чтение онлайн

Я сравнительно долго говорил о моих неизбежных с Вами разногласиях, Лев Платонович; позвольте же мне теперь, хотя бы вкратце, высказаться и по тем пунктам, в которых я с Вами совершенно согласен.

Да, русское еврейство представляет собою некое органическое единство, хотя и принадлежит одновременно к двум разным об'емлтощим его целым: к всенародной общине израильской и к России. У русских евреев есть зада-I чи по отношению к всемирному еврейству и есть задачи по отношению к России. Исторические судьбы складываются, однако, насколько нам доступно судить об этом, так благоприятно, что двойственность наших задач не породит для нас, русских евреев, никаких внутренних конфликтов, потому что, служа России, мы сумеем служить тем самым и нашему еврейскому призванию. Наше призвание указано нам нашими Пророками, и путь, указанный России ее провидцами и вождями, ведет в том же направлении» Россия держит курс на немеркнущий свет с Востока: Нам по пути.

Не будем спорить о том, русские ли русские евреи или евреи. Я думаю, Лев Платонович, что тот друг Ваш еврей, который возражал против того, чтобы его называли русским, возражал не «по деликатности» вовсе, но и не «по национальной гордости», а исключительно потому, что желал быть правдивым. Мы в России и среди русских, конечно же, не русские, но вне России и даже среди заграничных -евреев, мы ощущаем, как много в нас русского, насколько свободны мы от всяких общественных предрассудков, от прикованности к материальным благам мира сего, насколько ближе к истинным и<> точникам религиозной жизни, к последним глубинам человеческого сердца — и благодарны за все это судьбе, приведшей нас в Россию и давшей нам возможность узнать и полюбить русский народ. Ведь мы, поистине, единственные азиаты в Европе, но наши европейские братья боятся признаться

ОТВЕТ Л. П. КАРСАВИНУ

в этом своим заносчивым полуостровитянам, — а между тем, как легко нам быть самим собою в России!

Отсюда вовсе не следует, что нам в России вообще легко. Я не говорю о нынешнем тяжелом миге и даже не о прошлых веках: я говорю о будущем. Надо, чтобы русские, те, о которыхъ нет сомнения, русские ли они или не русские, прониклись сознанием, что еврейство не «враг», а союзник. Это для очень многих трудно, весьма трудно. Вы, Лев Платонович, знаете это не хуже меня. Недаром Вы в Вашей статье обращаетесь как-бы в полоборота к тем, для которых мы в организме России заноза. Вот почему, я и позволяю себе смотреть на Вашу статью, как на первый шаг по долгому и тернистому пути.

Искренно преданный Вам

А. 3. Штеннберг

Берлин 1927

ДОСТОЕВСКИЙ И ЕВРЕЙСТВО

Большинству читателей и почитателей Достоевского вопрос об отногая шш великого п -метну и к историческим с\ и,Г),1м еврейское

народа представляется до чрезвычайности простым. Разве не ясно с перво^ же взгляда, что в лице Достоевского мы имеем дело с одним из тшшчн представителен того преисполненного вражды к еврейству течения, к кото рому сначала на Западе, а затем и в России прочно привилось псевдонаучно^ по отнюдь не ;ш; а 1,зваиие антисемитизм ? Можно ли действ!

оть сколько вибудь сомневатьсяв том. что Достоевский, по просту говоря, всю жизнь неизменно оставался непоколебимым.в своей предвзятости «жидоедом»? — Таково именно общее мнение — у пас и заграницей, среди не-евреев, как и среди евреев, взгляд, нашедший свое выражение уже и в литературе. Достоевский, Федор Михаилович, — так начинает свою статью о пем в «Еврейской Энциклопедии» вдумчивый критик и тонкий знаток Достоевского, А. Г. Горнфельд — один из значительнейших выразителей русского антисемитизма». «Ни серьезных доказательств — продолжает он несколькими строками ниже — пи своеобразных идей в его обличениях не замечается; это — банальный антисемитизм». Нечего и говорить, что и «банальный антисемитизм» Достоевского, если бы определение Горнфельда было бы хоть отдаленно правдоподобно.должен был бы представляться огромной загадкой, достойной обстоятельного исследования. Разве заурядное * незаурядном менее своеобразно п таинственно, чем все из ряда вон выходящее? Или Достоевский не был тем насквозь «своеобычным», как он сам тогда выражался, гением, печать которого должна лежать на всех его проявлениях, без исключения? Не указывала ли бы «сама «банальность» отношения Достоевского к еврейству на некую непреодолимую особенность в судьбах еврейского парода, на нечто роковое в его знаменательнейшнх исторических встречах и столкновениях? — Достаточно поставить эти вопросы, чтобы сопоставление: «Достоевский и еврейство» выступило во всей своей фило-

софский, я бы сказал, метафизической значительности. Подведением До* стоевского под одно пз ублюдочных (уже по самой своей этимологии) понятий современного политического языка дело во всяком случае не исчерпывается. Как бы Достоевский ни относился к еврейству, его отношение не может не быть отношением ему одному присущим, некой характерной чертой в его особенном и неповторимом духовном облике. Так оно и должно быть прежде всего постигнуто. Лишь после того, как эта работа будет сделана (настоящий очерк чуть ли не первая попытка в этом направлении),можно будет подойти в встрече Достоевского с еврейством с той или иной, все равно положительной или отрицательной оценкой. Такая оценка предполагала бы, однако, — в это следует особенно подчеркнуть — решение более об'емлющего вопроса: О последнем смысле исторического сосуществования русского и еврейского народа, вопроса, для которого в свою очередь не безразлично, как относится ?иижйству Достоевский.

Господствующее представление о Достоевском, как о стороннике столь распространнениого во второй половине XIX века антисемитизма поверхностно. Сделать это очевидным — ближайшая задача настоящего очерка. Однако, поверхностное впечатление все-же—впечатление от поверхности, и,,следовательно, в самых творепиях Достоевского, в их внешнем обличий есть нечто, что такое впечатление вызывает и подсказывает. Разберемся же в тех моментах, которые дают основание причислять Достоевского с такой убежденностью к разряду жпдоненавпстников: заблуждение большинства почти всегда односторонняя проекция пстипы: лишь уяснив ограниченную их правомер-яость, мы сумеем их вполне преодолеть.

Первое и, быть может, решающее основание для причисления Достоевского к заклятым ненавистникам еврейского народа кроется в его словаре. Словарь писателя, использовапный им словесный материал очерчивает его поприще не менее отчетливо, нежели самые, заметные и неизгладимые следы его деятельности. Ведь слово его не только орудие откровения мысли и воли, но часто также вестник сокровеннейших дум, недосказанных и недовыражен-ных чувств. Чтобы ни говорил и ни доказывал Достоевский по поводу своего отношения к еврейству (ср. ниже, V) из словаря его никак не вычеркнуть односложное, но слишком выразительное слово «жид». К моменту вступления Достоевского в русскую литературу в ней, как и в русском языке вообще, уже боролись за преобладание «жид» и «еврей». Слова эти перестали быть ?ронвдами: у Пушкина и у Лермонтова вполне определилась та глубокая

Л. 3. ШТЕЙН БЕРГ

пропасть, которая отделяет «проклятого жида» от «еврея» и его «еврейских мелодий». Достоевский отлично знал, что ему, как русскому писателю, ответственному за судьбы родного языка и родного народа, следует сделать выбор; но вместо этого он до конца жизни, говоря и от собственного имени, непрерывно колебался (ср. Дневп. Писат. 1877, III, гл. II, 1). Чтобы убедиться, до какой тонкости он тут взвешивал все приличные и неприличные возможности, достаточно вспомнить две строчки из рассказа о пребывании отца Карамазова в Одессе: «Познакомился он там сначала, по его собствен-1 ным словам, со многими «жидами», «жидками», «жидитакамп» и «жиденятами», | а кончил тем, что под конец даже не только у жидов, но, и у евреев был принят. Надо думать, что в этот-то период своей жизни он и развил в себе особенное, умение сколачивать и выколачивать деньгу» (Кн. I, гл. IV, срав. также кн. VII, гл.Ш).«По его собственным словам»...—Невольно улыбаешься, когда знаешь, что эта же гамма в разных сочетаниях многократно повторяется и в «собственноручных» письмах Достоевского к жене (ср.напр. письма от 30. VI. 79 г. и 4. VIII. 7;) г.; время работы над «Карамазовыми'). Нет, в дап-1 ном случае Достоевский пишет не со слов Карамазова, а напротив того Кара-1 мазов вторит ему, пользуется словарем самого Достоевского, тем словарем,! в котором он всегда имел под рукой для обозначения представителей «веч-1 ного племени» целый нябор верно действующих словесных штстоументов: I от простого и самого по себе свободного от всякого оттенка недоброжелатель-! ства слова «еврей» вплоть до безпардонного п граничащего с неприличием! «жидшпки». Как тут не воскликнуть — «жидоед»?

[е менее веское основание для причисления Достоевского к* завзятым юдофобам, легко найти в тех чертах, которыми он наделяет от-щ дельных созданных им евреев, незабываемых, как подлинная, полновесная» реальность. Правда, в кругу живых созданий Достоевского еврей лишь ред-Ш" кий гость, но стоит ему попасться тут на глаза — и перед нами человеческое' существо, почти лишенное человеческих черт, некая химера во-вплоти, и ду* шой и телом чуждая миру прочно укорененных в жизни людей. Таков, например, уже Исай Фомич из «Мертвого Дома», «смесь наивности, глупости, хитрости, дерзости, простодушия, робости, хвастливости и пахальства», «уморительный и смешной», полный «беспримерного самодовольства» I «разумеется, в то же время ростовщик» (гл. IX и IV). Автору «Записок» кажется поэтому «очень странным, что каторжники вовсе не смеялись над Исай Фомичем», и об'ясняет он это тем, что «наш жидок», верная копия «Гоголева жидка Янкеля», «служил, очевидно, всем для развлечения и всегдашней па техи». Ведь к конце концов, Исайка был «незлобив, как курица»,и с ним мож он было забавляться, «как забавляются с попугаем, собачкой».