Чтение онлайн

И через пару минут со всем этим грязным делом будет покончено.

Неписаное правило гласило: партнеру оставляют время, чтобы уйти незамеченным.

На улице в ветвях деревьев стонал ветер. Джейсон поежился.

Человек, в каких-то пяти шагах стоящий во тьме, возможно, даже знакомый. Быть может, это один из ребят с работы. Или полицейский. Или Джейсон каждое утро покупает у него газету по дороге на работу. Какое это имеет значение: ни тот ни другой не видят друг друга в этой черной дыре, где воняет мочой и дезинфекцией.

Дыхание в темноте было тяжелым. Возможно, астматик. Или, может, это безумное возбуждение перед грязной, запретной и тайной встречей в мужском туалете бог знает где.

Он приготовился к ощущению хватающих рук. Это он примет. Но рот он держал закрытым. Никаких поцелуев. Ему не нравилось, чтобы его целовал мужчина.

Быстро расстегнул ширинку. Его пенис уже встал. Он высвободил его из трусов, ощущая холод воздуха о разгоряченную чувствительную кожу.

Дыхание в темноте стало громче. Он почувствовал движение в абсолютной тьме. Человек наклонялся.

Джейсон закрыл глаза, ожидая прикосновения губ.

Теперь он кожей чувствовал выдох неизвестного.

Господи. Как же от него воняет. Как будто он спал на полу в подвале или где похуже.

Потом возникло ощущение чего-то, прижимающегося к его пенису.

Губы... была его первая мысль.

Нет.

Зубы.

— Эй! Прекр... аааааааааааа!

Он кричал. Разряды агонии — иссиня-белые, раскаленно-белые — разрывали мозг. Какой-то отстраненной частью сознания он отметил стук сомкнувшихся челюстей, когда зубы преодолели кожу, мясо, вены и уретру.

Он снова закричал. На этот раз вместе с криком из его рта вырвался поток блевотины. Руки сами взметнулись, кулаки, как ядра, ударили в пластмассовые двери кабинок. Он извивался в крике. Но хватка на обрубке пениса не ослабла ни на минуту.

Только теперь послышались сосущие звуки.

Из ниоткуда возник ветер. И погнал по двору белые обрывки бумаги. Бернис смотрела, как они мечутся в свете галогеновой лампы, будто белые птицы, которым не вырваться из безумного танца.

Она сердилась и была напугана — и все из-за Электры. Бернис смотрела, как Электра разогревает молоко Джеку Блэку — если громила назвал свое настоящее имя. Трудно было перестать таращиться на татуировки у него на лице или на большой красный шрам, что шел от угла глаза до самой мочки уха. Будто кто-то пытался нарисовать ему очки красным фломастером.

Что нас ждет, боже...

Дул ветер. С протяжным стоном он кругами носился по готической крыше гостиницы.

Снаружи обрывки бумаги гонялись друг за другом по кругу. Над крышей каретного сарая убывающая луна висела в небе, как серебряный ноготь.

Бернис поежилась. Во всем этом было что-то странное. То, как это чудовище — не человек стоял посреди комнаты, расслабленно свесив по бокам мускулистые руки. То, как стояла Электра, протягивая ему чашку горячего молока, будто совершая жертвоприношение Богу.

Кожу на голове покалывало. Что со мной происходит? Может, это от недостатка сна; может, эта проклятая жуткая пленка слишком долго меня преследовала. Почему я чувствую себя... так странно... какую-то обреченность?

Она смотрит на двоих в кухне. И представляет себе, что видит и саму себя, будто кто-то заснял всю сцену на пленку. Она видит себя, вжавшуюся спиной в стену, потирающую ладонью руку — нервное, дерганое действие, будто она почти ждет, что неизвестный в тату вот-вот схватит со стойки нож для разделки мяса и надвое располосует лицо Электре.

Ветер дует сильнее. Стон становится громче. Будто мать оплакивает умирающее дитя. Она ежится.

Время не то чтобы остановилось, но ползет, ползет... Целая вечность необходима громиле, чтобы просто протянуть руку и взять у Электры чашку.

В окно ярко светит луна.

Обрывки бумаги во дворе все кружат и кружат.

Дверь в вестибюль внезапно открывается.

Она видит, как в кухню входит Дэвид Леппингтон. В руках у него миска из нержавеющей стали с остатками картофельного пюре. Свет за его спиной слишком ярок, и потому в дверях появляется лишь силуэт — черный и безликий. Издалека, как будто его голос доносится за тысячу миль, она слышит:

— Я подумал, что пора помочь.

И вновь она воображает себя в самом верхнем углу кухни, будто она не она, а крохотная шпионская камера, установленная там, чтобы заснять эту сцену. Вот — Электра и татуированный уголовник в центре кухни. Вот — доктор Леппингтон со стальной чашей в руке. А вот — воображает она — и она сама: спиной к стене, глаза расширены.

Вся сцена будоражила. А она не знает почему. Ее бросает в жар. Если бы она смогла сдвинуться с места, она сбежала бы из кухни.

И вдруг она понимает.

Это уже происходило со мной раньше. Я стояла в комнате с этими людьми, в точности как сейчас. Дэвид держал в руках стальную чашу — как и сейчас. Электра протягивала чашку юному варвару. Лунный свет лился в окно. Ветер бился о стену дома; и это была ночь, когда...

Бах!

Со звуком пушечного выстрела ветер распахнул дверь. И тут же ворвался в кухню, будто огромный разъяренный дух, которого слишком долго держали в заточении. Он завыл на них. Загремел сковородами у стены; сорвал со стен пучки сушеного тимьянa. Взметнул волосы Электры. Ударил Бернис в лицо, будто с маху дал ей пощечину. Потом поймал красные салфетки, сложенные на рабочем столе.

И тут же кухня заполнилась клочьями красного, которые, казалось, зависли в воздухе, будто капли крови в воде.

В это мгновение никто не шевельнулся. Будто сама судьба заставила застыть всех четверых, чтобы память об этой сцене закрепилась у них в мозгу.

Да. Это уже однажды случилось, со внезапной звенящей ясностью подумала Бернис. И мы четверо уже были раньше вместе. Теперь мы воссоединились.

Дэвид Леппингтон схватил наружную дверь и с силой хлопнул ею о дверную раму, изгоняя вихрь на улицу.