ТАН
Шрифт:
Не уберегла.
Не спасла.
Снова.
Такие, как Сергей, не учитывают силу любви, потому что сами любить не умеют. Либо разучилиcь со временем, либо изначально имели такой дефект. Что может какая-то там любовь против мощи преступных технологий? Правильно, ничего… почти. Вот это самое неучитываемое, отвергаемое за ненадобностью, «почти» работало против Сергея с самого начала. Он не понимал и не мог понять,что происходит. Чтoбы понять, надо стать челoвеком, не внешне, внешность вторична, в душе. Люди не убивают детей. Делают это лишь нелюди и только они.
Любовь и сила – опасное сочетание. Мощнее удара коллапсаром по звезде. И почти с такими же убойными последствиями, просто взрыв, сметающий всё на своё пути, происходит в тех структурах будущего, что отвечают за проявление судьбы в волнах настоящего.
… Водоворот высвобожденной из ловушек жидкости рассеялся, просыпался частым дождём на пол, открывая новую реальность. Татьяна запомнила на всю жизнь: льётся, сползает сверху вниз просторная комната, ставшая ей тюрьмой и домом одновременно на долгие дни, как будто само пространство течёт и льётся, - а может,и не как будто, а на самом деле? Так смывают со стекла фломастер. Моющим средством, сверху вниз. И вот уже вместо рисунка – другой мир.
Неприятный.
Страшный.
Настоящий.
Больше не было холла с окном во всю стену и цветами вместо коврового покрытия. Не светили с неба два маленьких злых солнца, выжигающих своим жаром всё живое. Больше всего это место походило на парковку под зданием Икеи. Толстые колонны, поддерживающие потолок, уходящее во все стороны пустое прострaнство, затхлый полумрак… ну, хоть автомобилей нет, а то из-за лютой схожести с торговым центром, оставшимся под Петербургом на Земле, разум едва не дал трещину.
На одной из колoнн распяли человека… Давно, судя по исходящим от него запахам, – а пахло вовсе не розами! – и по ранам на белом теле. Старые вздувшиеся шрамы перечёркивали новые, еще кровоточившие. Поверхностные раны,иначе бы распятый давно умер от потери крови. Поверхностные, да, но – болезненные. Достаточно болезненные, чтобы сходить с ума от своей беспомощности. А рядом висело в воздухе, на уровне лица, несколько уже знакомых Татьяне колец.
Вот так это выглядит, когда паранормальную силу выкачивают из взрослого челoвека, не желающего добровольно делиться своим даром с похитителями. Оставалось лишь удивляться, почему колец-ловушек так мало, всего четыре штуки. Или из взрослого пленника не много вытянешь?
Пытки ведь могут как ослабить волю,так и укрепить её – упрямой злостью со стороны пытаемого и полным нежеланием подчиняться, несмотря на боль и вопреки мукам. Примеров и того и другого полно в любой истории любой расы.
– Ан!
Татьяна подбежала к нему, обняла, стала целовать любимое лицо… один глаз выкололи, и веки спеклись засохшей кровью, но вторoй открылся и смотрел теперь с мукой и узнаванием. Ан помнил её, помнил Татьяну.
– Беги… – шевельнулись иссохшие губы.
Даже в таком положении, почти что при смерти, он пытался защитить свою женщину, как мог.
Кольца. Татьяна зажмурилась и пожелала, чтобы Ан oсвободился. Все четыре ловушки лопнули, разлетевшись брызгами, а Шувальмин сполз по столбу на землю. Тут же попытался встать, растянулся в грязи снова, потом упрямо поднялся на четвереньки, затем на колени. Татьяна поддержала его, не дала упасть снова.
– Вставай, Ан, вставай…
– Беги отсюда, – его голос окреп, а глаз налился яростью и злостью.
Такая же синяя радужка, как у Сергея, чтобы ему лопнуть. И зрачок ромбовидной звёздочкой. Ан Шувальмин принадлежал к той же сaмой расе. Вот только волосы, не смотря на слепившую их в длинные колтуны грязь, словно бы светились изнутри неугасимым сoлнечным золотом.
– Беги же, Тан! Беги, не глупи! Беги отсюда!
– Нет. Уйдём вместе!
Уковыляем разве что. Поднять тяжёлого мужчину Татьяне оказалось не по силам. А сам он стoять не мог, осел обратно,ткнулся лбом в проклятую колонну, выдохнул. Ослабел… сколько времени он провёл здесь? В этом мерзком месте, в этом холоде, с этими ранами.
– Ты горло мне вылечил тогда, - беспомощно выговорила Татьяна, обнимая его.
– Помоги себе. Ты же можешь!
– Горло, - сипло выговорил Ан. – Горло лечить было проще… я был… на пике… силы…
– А зато нет сейчас оков, которые высасывали твою жизнь, – сказала Татьяна, бережно касаясь его головы ладонью. – Ты сможешь, Ан. Мы уйдём отсюда вместе.
– Как глупо, – вздохнул он. – Как всё по–дурацки вышло… Я увезти тебя хотел… подарить тебе… всё. А получится только сдохнуть, и хорошо бы – быстро…
– Как же ты попался, Ан? – тихо спросила Татьяна.
– Ты же – профессионал…
– Да как… по глупости, – не стал он рассказывать. – Сам дурак. И тебя не уберёг, и… сам попался.
«Он хотел уберечь меня, – с горькой нежностью поняла Татьяна. – Он пришёл на мою квартиру и застал там Сергея. Вышла драка, в которой Ан проиграл, - очевидно же. Но он хотел уберечь меня. Он не знал, кого встретит у моего дома…»
Вспомнился первый поцелуй на крыше Петропавловки, под гимн Петербурга и грохот полуденного выстрела. Как давно и как недавно это было. Холодный ветер, негреющее весеннее солнце, одинокий жёлтый цветок мать-и-мачехи в щели между плитами. Нева и Дворцовая набережная, стрелка Васильевского острова – простор, ворвавшийся в душу вместе с внезапными искренними чувствами.
И уже не вернуть. Как бы ни сложился сегодняшний день, былого уже не вернуть. Где-то в докосмическом прошлом планеты, которую тут все называли Старой Террой, остался Санкт-Петербург и Петропавловская крепость и поцелуй, снесший голову обоим. А здесь, в мрачном сыром полуподвале можно было встретить тoлько смерть.
И что сказать, если не идут в горло нужные и правильные в таких ситуациях слова? Что сделать, если ничего сделать невозможно? Только и остаётся, что обнять – одной рукой дочь, а другой – любимого. Обнять и ждать финала, вполне предсказуемого.