Чтение онлайн

— Великий государь, отдай за меня в жёны свою старшую дочь Евдокию — еле ворочая распухшим языком, пробормотал я.

— Да, как же я тебе её отдам, когда тебя на Персидский трон венчают? — «удивился» государь. — Ты, небось, и басурманскую веру снова примешь?

— Нет, государь. Не стану я менять веру православную на басурманскую, и не хочу я венчаться шахом Персидским, хоть и братом считаюсь единокровным Шаху Аббасу Второму. Хочу тебе служить до скончания дней моих.

В зале на короткое время повисла тишина, потом шубы зашуршали и шёпот-шёпот-шёпот разорвал тишину, как шорох тончайшей бумаги, сминаемой и разрываемой аккуратными пальцами.

— Давно была меж нами о том договорённость, Степан Тимофеевич, что как станет Евдокиюшке шестнадцать годков, так и отдам её тебе в жёны, да вот не знаю, как быть сейчас, после письма шаха Аббаса мне. Требует шах отправить тебя к нему, ибо ты и его подданный, пишет он.

— Я давно уехал из Персии и Шаху Аббасу клятву верности не давал, государь. Да и никакому шаху клятвы не давал, ибо мал был возрастом. Тебе давал клятву верности, государь. Отдай свою дочь Евдокию за меня. Верен тебе теперь и буду верным впредь до скончания жизни моей.

Снова в зале повисла тишина.

Царь поворочался на троне, покряхтел, встал.

— Зовите Евдокию.

— Позвали уже, — сказал Одоевский от дверей.

— Так введите её! — хмыкнул царь. — Пока она не сомлела.

Ввели под руки кого-то, явно женского пола, с головой укрытого в парчовый наряд. Царь подошёл и приоткрыл, висевшую перед лицом девушки кисею.

— Становись, дочь моя, рядом со Степаном на колени. Просит тебя в свои жёны. Не станешь противиться?

— Не стану, батюшка, — тихо, еле слышно прозвучало из-за «занавески», но я услышал.

— Ну и ладно. Где икона?

Икону подали какие-то дьячки.

Девицу поставили рядом со мной так близко, что её платье коснулось моего левого колена, а до моего носа донёсся слабый аромат благовоний и каких-то трав.

Я не увидел, ибо смотрел в пол, но услышал, как царь сказал:

— Просите! Чего молчите?

— Благослови, государь, — попросил я.

— Благослови, батюшка, — попросила невеста.

— Благословляю, дети мои. Во имя отца, и сына, и свядаго духа, — проговорил государь.

— Аминь, — сказали мы в два голоса с невестой.

— Венчание состоится на праздник иконы Пресвятой Богородицы Казанской[1].

Зал одновременно выдохнул и загомонил, а я чуть не потерял сознание от переизбытка чувств. Но меня отрезвили хитрый взгляд и тонкая улыбка, которые я увидел сквозь нити лицевого покрова Евдокии. И язычок, высунутый ею, и дразнящий меня.

— Вот, паршивка, — подумал я. — Я думал, она млеет от неожиданности и счастья, а она… Да-а-а… Бойкая у меня будет жёнушка. В тихом, говорят, омуте….

Черти не черти, а бесята в Евдокии проявились в первый же день нашей совместной жизни после свадьбы, когда мы, наконец-то, остались предоставленные сами себе. Она, словно расправившая крылья голубка, просидевшая долгое время в клетке, радостно бегала по третьему этажу по анфиладе примыкающих друг к другу комнат. Это когда я сказал ей, что не ограничиваю её в передвижениях.

— Это как? — спросила она.

— Ты можешь ходить и делать, что тебе хочется, — ответил я одеваясь.

Нашу первую совместную ночь мы провели вместе, хотя нас пытались разлучить после того, как забрали нашу, простыню. Я просто прогнал, заранее приготовленной плетью, всех этих мамушек и дружков. Одному, не совсем понятливому, даже случайно выбил зуб, когда выпихивал из спальни. В халате своём потом нашёл… Хе-хе-хе… Но никто претензию не предъявил ни сразу, ни потом. Свадьба удалась на славу.

Мы с молодой женой, как было заведено традицией, за столом ничего не ели и не пили, хотя я посчитал эту традицию издевательством. Но, с другой стороны, и по «надобностям» не хотелось. Так и сидели сиднем часов пять, пока не отправили в опочивальню. Там я всех мамок выгнал и сам разоблачил молодую жену, взяв накануне несколько уроков, очень мне пригодившихся. Одних крючочков на её платьях и юбках я насчитал пятьдесят четыре. Хе-хе…

Евдокия, которую я сразу стал называть Евой и Евушкой, смотрела на меня испуганно, вероятно не веря, что я справлюсь с её сбруей и у нас эта первая брачная ночь случится, но потом лишь посмеивалась, когда мои пальцы ловко сдвигали крючок с петли.

— Да ты ловкач, — даже сказала она. — Много платьев так снял?

Я удивлённо взглянул на Еву.

— Первое, — ответил я.

— Ловок ты, как я погляжу, для первого платья, — хмыкнула жёнушка.

— Живу я долго, оттого и ловок, — буркнул я, справляясь с очередной застёжкой и думая, что идея с собственноручным раздеванием жены была не очень удачной.

А вот то, что выгнал мамушек и нянек, и не отдал жену, — оказалось правильным решением. Так я показал и жене, и её мамкам, что она стала моей собственностью и за это молодая жена возблагодарила меня лаской и вниманием. В общем, мы ко вторым петухам так «сдружились», что я едва не послал куда подальше тех, кто пришёл будить нас на заутреннюю службу. А это, между прочим, было что-то около трёх часов ночи.

— Вот почему мы должны были спать в разных спальнях, — понял я, так как в нашу спальню, чтобы нас одеть, попытались ввалиться и мужики, и бабы.

— Так! — всполошился я, стоя у приоткрытой двери в халате и в тапочках на босуногу. — Мамки заходят, а вы, княжата, — стоять здесь и охранять! Всем понятно?

«Княжата», — помощники «князя», то есть — меня-новобрачного, вряд ли всё поняли, так как не «вязали лыка» и едва держались на ногах, но встретив моё сопротивление в виде толчков и пинков, остались за дверьми.

Пока мамки и няньки мыли, расчесывали, заплетали моей жене косы, одевали её, я прошёл в помывочную комнату, располагающуюся рядом. В мыльне имелась небольшая баня с ещё горячей каменкой и водопроводом. Правда горячей воды в водопроводе не было. Не стал я для царя заморачиваться с расширительными котлами, ибо нехер, а теперь пожалел.