Чтение онлайн

– А что же ты молчишь, Анаксагор?
– спросила Аспасия.

– Я ожидал, прекрасная, твоего вопроса: почему не возразишь ты против храма и статуи, - ты, который учишь нас, что богов нет?

– Ты с нами не согласен?

– Согласен полностью. Я против того, чтобы человек позволял угнетать себя верой в богов, которых выдумал сам. Но могу ли я быть против того, чтобы старые эти басни стали поводом для создания произведений искусства? Да еще столь блистательных, какими будут Парфенон и Фидиева Афина? Ведь эти старые боги с маской вечной юности взросли на земле Эллады, как смоквы или оливы. И если Фидии населят наш мир мраморными божествами, я и сам уверую в их могущество - через красоту...

– Отлично, дорогой Анаксагор, - подхватил Софокл.
– Наша жизнь вся пронизана мифами, в них - древние корни фантазии наших Гомеров и Гесиодов, и мы, создатели трагедий, черпаем из того же источника.

Каждое слово было теперь слышно Сократу, и он вспомнил слова Анаксагора о том, что художник, даже зная, что солнце всего лишь раскаленный камень, вправе представлять его себе в облике Гелиоса, катящего на золотой колеснице по голубому ипподрому небес. Да, боги - творения человека, и фантазия художника преобразует их в творения искусства...

По мере того как раб зажигал масляные лампы в канделябрах, выступало из темноты помещение для ужина. Сократ не решался поднять глаза на тех, кого он невольно, не видимый ими, подслушивал. Труднее всего было смотреть ему на Перикла, чьи исповедь и признание он только что выслушал. И он искал прибежища для своего взгляда у Анаксагора. Старался разогнать свою стесненность.

Анаксагор улыбнулся:

– Мы с Сократом старые друзья. Ходим по утрам гулять вдоль берега Илисса, пасем там его Перкона. А так как при этом мы еще философствуем, то порой забываем про осла и уходим домой без него, правда?

Аспасия и Софокл рассмеялись. Сократ покраснел.

– А потом он, - Анаксагор кивнул на Сократа, - во все лопатки мчится за ослом, и мне приходится продолжать путь в одиночестве...

Аспасия, еще смеясь, проговорила:

– По крайней мере, Сократ, ты иногда веселишь немножко нашего не в меру серьезного мудреца. А бывать с ним для тебя, несомненно, наслаждение...

– Если ты любишь наслаждения, - дополнил Софокл.

– Люблю, - смело отозвался Сократ.
– И сегодняшний вечер для меня величайшее наслаждение из всех, какие я когда-либо испытывал...

– Не преувеличиваешь ли ты, юноша?
– усмехнулась Аспасия.

Анаксагор сказал:

– Сократ преувеличивает всегда и во всем. Мне приходится без конца напоминать ему о необходимости быть умеренным - но сегодня, я убежден, он не преувеличивает.

Сократ впервые видел Аспасию. Видел ее глубокие азиатские глаза, в которых светился желтый, как львиная шкура, свет. Он не осмеливался надолго погружать в них свой пытливый взор.

Раскрылись накрашенные кармином, совершенной формы губы, блеснули алебастровые зубы:

– Преувеличивать свойственно юности... и искусству. Следует быть умеренным и в требовании умеренности.

Она обращалась к Анаксагору, а затем снова повернула голову к Сократу. При этом движении золотая диадема сверкнула крошечными рубинами, колыхнулись мягкие складки шафранного пеплоса и накидки, застегнутой на плече золотой пряжкой. Тонкая ткань обрисовала совершенные формы ее тела. Прекрасная, приветливая, мудрая. Удивительно ли, что в свое время она ослепила персидского царя? Удивительно ли, что ослепила и Перикла?

Что-то стукнуло, зазвенели осколки. Аспасия подняла глаза на прислуживавшую рабыню. Та убежала, и в ту же минуту появился домоправитель Эвангел и доложил госпоже, что рабыня Файя уронила вазу, на которой изображена богиня радуги Ирида.

– Моя самая красивая ваза...
– огорчилась Аспасия.

– А, это та, с превосходной Иридой, - вздохнул Фидий.
– Большая потеря!

– Это преступная неосторожность. Файя заслуживает сурового наказания, заявил Эвангел.

Сократ наблюдал за Аспасией. Ее лицо прояснилось.

– Файя любит причесывать меня.
– Аспасия взглянула на домоправителя. Целый месяц она не будет меня причесывать.

Эвангел вышел.

– И это достаточное наказание?
– спросил Фидий.

За стеной послышался женский плач.

– Это очень жестокое наказание, - возразил Софокл.
– Если бы Аспасия запретила мне приходить к ней на ужин, я был бы в таком же отчаянии, как и эта девушка.

Сократ смотрел на Аспасию как зачарованный. Она ему улыбнулась и обратилась к Фидию:

– Ты хвалишь Сократова Силена, Фидий. Скажи нам, какую работу хочешь поручить Сократу?

Фидий задумался. Мысленно он уже распределил работы над Парфеноном. Пока что он поставит Сократа в ученики к опытному скульптору, сам проследит, как себя покажет юноша, а потом? Доверить ему, если он оправдает надежды, самостоятельное дело? После возведения Парфенона Перикл думает начать строительство новых Пропилеев... Фидий повернулся к Сократу.

– Сперва будешь исполнять мелкие вспомогательные работы. Позже, если принесешь мне удачные эскизы, доверю тебе большое произведение.

– Правильно, Фидий, - заметил Перикл.
– Молодым людям надо давать большое дело, пускай проверят свои способности и силы. А ты, Сократ, не испугаешься?

Тот скромно ответил:

– Резец я держу в руках с шестилетнего возраста. Я бы желал получить большую работу.

– Хорошо, - сказал Фидий.
– Для фриза над новыми Пропилеями ты изваяешь трех Эринний: Аллекто, Тисифону и Мегеру.

Глаза Аспасии выразили испуг.

– Эриннии?!
– воскликнул Сократ.
– Этого, прости... это я не могу. Хотел бы, очень хотел, но - не могу...