Чтение онлайн

Леонтьев нажал копку спикерфона.

— Валерий Николаевич? Михаил Семенович хочет с вами поговорить. Соединяю.

— Привет, Валери, — прозвучал по громкой связи хмурый голос Смоляницкого. — Ты что же это делаешь?

— Что я делаю?

— Не понимаешь? Ко мне прибежал Герман Арбузов, брызгал слюной: почему я тебе плачу за роман четыре тысячи, а ему тысячу восемьсот? Иванов звонил, другие звонили. Решил взбунтовать моих авторов?

— И в мыслях не было. Сказал в случайном разговоре — только и всего.

— А подумать о том, что сказал? Я заплатил тебе за хорошую работу, но это не значит, что ты можешь болтать об этом на всех углах. В договоре сказано: все сведения являются конфиденциальными и разглашению третьим лицам не подлежат. Ты грубейшим образом нарушил договор!

— Сбавь тон, Михаил Семенович, — посоветовал Леонтьев. — Никаких договоров у нас с тобой давно нет. Ты платишь наличкой, я беру и иду умытый.

— Это знак доверия! Ты хамски обманул мое довериеТак порядочные люди не поступают! Предупреждаю, Валери, играешь с огнем. Это может плохо кончиться!

— Ты все сказал? А теперь послушай меня. Плевать я хотел на твои предупреждения. Я на тебя работаю, но я у тебя не служу. Своим редакторам устраивай выволочки, а меня избавь. И если в другой раз захочешь поговорить со мной, сначала прими валерьянки!

— Да ты…

Леонтьев прервал связь.

— Он мне будет грозить! — злобно пробормотал он. — Он меня будет предупреждать!

— Валерий Николаевич, вы уверены, что избрали правильный тон? — осторожно спросил Акимов. — Он все-таки издатель, мы зависим от него.

— Паша, ты все перепутал. Мы без него проживем. Как — другой вопрос. Он без нас — нет. Не мы зависим от него, а он от нас. Издателей сейчас — пруд пруди. Писателей, которые чего-то могут, — поискать. Запомни это и никогда не забывай, поможет жить!..

«Как и предполагал Мартынов, заключение специалистов из Института Сербского о вменяемости Рогова звучало совершенно однозначно: вменяем. Психика устойчивая, консервативная. Припадкам раздражительности и агрессивности не подвержен, сохраняет самообладание в самых сложных ситуациях. И в этом роде на трех страницах.

Результат экспертизы был очень неудобен для обвинения. Обстоятельства убийства Егорычева (если это было убийство) были таковы, что ни о каком хладнокровии и устойчивой психике преступника не могло быть и речи. Контролирующий свои поступки человек не явится на место преступления со своим пистолетом и, уж тем более, не оставит оружия после убийства, зная, что по номеру его мгновенно найдут. Если же это было самоубийство и Рогов оказался в этот вечер в квартире Егорычева по чистой случайности (на чем будет настаивать защита), то какие причины могли подтолкнуть к роковому решению молодого человека в тот момент, когда в его жизни все начало чудесным образом складываться? Вот, даже купили две его картины. Пусть не знаменитая галерея Гельмана, тут он приврал, пусть какой-то неизвестный коллекционер, — но купил же, за очень хорошие деньги. И после этого пускать себе пулю в голову? Не сходится.

Если бы дело рассматривалось в обычном уголовном суде, его бы наверняка отправили на доследование. От суда присяжных можно было ожидать чего угодно: от „виновен, но заслуживает снисхождения“, до „невиновен“, так как обвинение не смогло предоставить убедительных доказательств вины. Для Мартынова оба решения были плохими. Второе потому, что это была явная служебная недоработка, которая не умилит ни начальство Авдеева, ни руководство МУРа. Первое потому, что в виновности Рогова Мартынов, в отличие от Авдеева, был не стопроцентно уверен. Были сомнения, были. Не тот человек, чтобы в припадке ревности хватать пистолет и бежать к сопернику. А если допустить, что в малоубедительном рассказе Ирины Роговой все-таки была доля правды, все события представали совсем в другом виде.

Что происходило с Егорычевым в последнее время? Чем он жил, как он жил, что его беспокоило, если вообще что-нибудь беспокоило? Только один человек мог на это ответить — Анжела, она же Ольга.

Мартынов хотел ей позвонить сразу после допроса Ирины Роговой, но навалилась текучка. Принято думать, что включение в оперативно-следственную группу автоматически освобождает опера от всех других дел. Если бы. Разве что в случаях, когда речь идет о резонансных преступлениях вроде недавнего убийства первого заместителя председателя Центробанка. Убийство никому не известного художника к таким преступлениям не относилось, Мартынова от других дел никто не освобождал, приходилось крутиться. Наконец он выкроил время и позвонил по телефону, который был указан в рекламе „Самые прелестные девушки Москвы ждут встречи с Вами“. Номер был длинный, „кривой“ — мобильника. Грамотно, машинально отметил Мартынов, с ходу бордель не вычислишь. Включился автоответчик:

„— Хай, дарлинг! — прожурчал в трубке нежный женский голос. — Как я рада, что ты позвонил. Но меня сейчас нет. Оставь свой телефон, я тебе обязательно перезвоню. Бай-бай, дарлинг!“

— Привет, Ольга, — проговорил он, дождавшись гудка. — Это Мартынов. Позвони мне, есть дело. Жду.

Она перезвонила в тот же день. На этот раз звонок был с домашнего телефона. На АОНе высветился номер, Мартынов записал его в настольном календаре.

— Здравствуйте, Георгий Владимирович. Вы звонили?

— Звонил. Надо бы встретиться.

— А в чем дело?

— Не по телефону.

— У меня жутко мало времени. Зачетная сессия. Завалю, не допустят к экзаменам. Страшно подумать — вылететь с четвертого курса!

— Это у меня мало времени, — перебил Мартынов. — Вызвать повесткой? Вызову. Не придешь, доставят с милицией. Хочешь так?

— Ладно, уговорили. Где, когда?..

Встретились вечером в „Кофе-хаус“ на Неглинке, где когда-то уже встречались. Расплачиваясь у бара за капучино, Мартынов отметил, что чашка кофе, которая три года назад стоила 90 рублей, нынче уже 130. Вот так бы зарплата росла, как цены.

Ольга бросила светлый плащ на спинку стула, сидела свободно, нога на ногу, не обращая внимания на восхищенные взгляды мужчин и ревнивые женщин. В скромном темном костюмчике, который казался на ней вызывающе скромным, с короткой стрижкой черных волос, открывающих тонкую („лебединую“, вспомнил Мартынов) шею, с огромными тревожными глазами, она была очень хороша собой, сознавала, что хороша, и несла свою эффектную красоту словно бы с неудовольствием, как утомительную ношу, от которой, к сожалению, нельзя избавиться.