Чтение онлайн

– График ваших встреч на сегодня с двенадцати ноль-ноль. Знакомьтесь, отдыхайте. Вот кнопка, – он показал на телефонном аппарате, – прямого вызова; всегда к вашим услугам.

– Послушайте, Евсеев, – как можно сдержаннее произнес Виктор Александрович, – неужели вам самому нравятся эти лакейские словечки? Вы кто по профессии?

– Экономист. Закончил также высшую академию менеджмента. Стажировался в Кембридже. Докторская степень.

– Ну вот видите! – воскликнул Слесаренко с оттенком неподдельного изумления. – Вам ли к лицу...

– Прошу простить, – заполнил паузу Евсеев. – Манеру общения обычно диктует хозяин. Мы к вам привыкнем, Виктор Александрович. Поверьте мне, все будет хорошо.

– Вы не обиделись?

– Нисколько.

– Благодарю вас.

Директор представительства изобразил полупоклон и тихо вышел из гостиной. Виктор Александрович загасил сигарету, два раза прихлебнул из тонкой чашки, поднялся и вышел на лоджию, в зимний диковинный сад, чуть-чуть поскользнувшись на мраморном льду, сковавшем дно садового пространства. «Ну-с, привыкай», – сказал он сам себе. Сквозь чистое стекло соседней лоджии ему махнула огромными ножницам блондинка в чем-то розовом; он вспомнил, что видел ее по телевизору, и церемонно раскланялся, совсем как директор Евсеев.

К зданию Государственной Думы на Охотном ряду они подъехали без десять минут двенадцать. Водитель припарковал черный «сааб» почти напротив центрального входа, и бродивший по тротуару милиционер с автоматом грозно двинулся к ним, щуря глаза на бело-сине-красные квадраты пропусков, теснившиеся справа на ветровом стекле машины, но с полпути увидел разрешительные буквы и проследовал мимо, передернув на плече автоматный ремень. Возле ступеней думского крыльца стояли скверно одетые хмурые люди с самодельными плакатами, и когда Слесаренко вслед за Евсеевым поднимался на крыльцо, он чувствовал на себе давление недобрых взглядов.

На проходной вышла заминка: у дежурного охранника не оказалось в папке пропуска для Виктора Александровича. Евсеев куда-то звонил по мобильному телефону, на басах разговаривал с охранником; примчалась шустрая девица, и Слесаренко пропустили; другой охранник за арочным магнитом долго сличал реквизиты пропуска и служебного удостоверения, солидно кивнул и сказал: «Проходите».

Слесаренко и Евсеев прибыли в костюмах, без уличной верхней одежды и, минуя раздевалку, прошли налево к лифтам, поднялись на третий этаж и вышли в просторный холл с черными кожаными диванами, креслами и светлыми столами напротив больших телевизоров внутренней думской трансляции. По холлу шлялись независимого вида молодые люди в несвойственных Думе одеждах, с пластиковыми карточками на шнурках и прищепках, и Виктор Александрович сразу догадался, что это пресса. Из холла вниз, к стене с широкими дверями, стекали две лестницы в коврах, ограждая квадратный колодец пролета, на дне которого был виден пол первоэтажного фойе. Огромная люстра нависла над центром пролета, и Слесаренко вдруг подумал не без озорства, с каким же грохотом она туда сорвется, буде что.

Он уже видел все это по телевизору и узнавал с приятным чувством.

– Задерживаются, – сказал Евсеев. – По регламенту в двенадцать перерыв.

Через головы сидящих за столами людей Слесаренко смотрел на экран монитора, где спикер Селезнев с презрительно-вежливой миной усмирял наперебой кричавших депутатов.

– Неужели все-таки провалят? – раздался голос за спиною Слесаренко. Он обернулся и увидел стоявших рядом трех мужчин в синей форме летного гражданского состава. – Столько времени, столько уговоров, столько...

– Замолчи! – одернул говорившего сосед, похожий на актера Жженова. – Еще сглазишь.

– Ну, ладно, включите депутату микрофон, – сказал на экране монитора спикер Селезнев. – Одна минута, пожалуйста.

Кадр поменялся; бритый наголо грузный мужчина в темно-синем костюме с депутатским значком говорил в микрофон, рухнув грудью на полочку стола, напоминавшего школьную парту: «Мы все летаем по стране, я лично несколько раз в месяц. Так вот, если мы сейчас не проголосуем в первом чтении за увеличение пенсий нашим авиаторам, я в жизни больше никуда не полечу: они ж меня из самолета выкинут!».

В думском зале пролетел садовый шорох сдержанного смеха, а голос за спиной Слесаренко произнес со смаком:

– Молодец! Хорошо отрабатывает.

– Итак, вы настаиваете на голосовании? – спросил на экране спикер Селезнев. – Будем голосовать сейчас или отложим после перерыва?

Мужчины в летной форме смотрели на экран, как в амбразуру; тот, первый, закурил и воровато огляделся, и принялся смолить глубокими затяжками, отряхивая пепел на ладонь.

– Голосуем, – сказал Селезнев. – Включите, пожалуйста, режим голосования. Прошу уважаемых депутатов определиться.

– Блин, лучше я глаза закрою, – ругнулся летчик с сигаретой.

Экран телемонитора стал ровно голубым, и по нижнему краю выросла горизонтально длинная светлая полоса и стала убывать по секундам, пока не исчезла совсем, и голос Селезнева произнес:

– Покажите результаты.

– Щас помру, – простонал летчик, похожий на Жженова.

– Решение пришло.

В зале раздались аплодисменты, и трое в синей форме рявкнули «Ура! и стали обниматься, потом расхватали со стульев портфели и папки и побежали вниз по лестнице, грозя победно кулаками. Сидевший перед Слесаренко лохматый парень с диктофоном посмотрел им вслед и сказал, не адресуясь никому:

– Вот дурачье! Что толку в принятом законе, когда в бюджете денег нет. А эти дураки сейчас на радостях напьются...

– Объявляется перерыв, – провозгласил усталый спикер.

– Побудьте здесь, Виктор Александрович, – сказал Евсеев, озираясь. – Я отловлю Лунькова.

Внизу, из боковых дверей, двумя гудящими потоками хлынула депутатская масса. Слесаренко с интересом высматривал известные всей стране лица. В кольце то ли помощников, то ли охранников прошествовал спикер Госдумы; бочком, с кривоватой улыбкой на губах, мелькнул и растворился Травкин; лидер компартии Зюганов замедлил шаг и сразу оброс настырным роем репортеров; вельможный Явлинский раскачивался у лифта с пяток на носки, и Слесаренко не без злорадства приметил, что у молодого лидера наросло изрядное брюшко; размахивая руками, промчался бурный Жириновский; в полуобнимку с Илюхиным прошел тюменский депутат Райков; в гордом одиночестве среди толпы сытых, ухоженных, упакованных в добротные костюмы мужиков и редких женщин плыл бывший лучший, но опальный ныне, первый охранник страны... Виктор Александрович стоял вблизи левой лестницы, и весь этот поток знакомых и незнакомых, но значимых и вознесенных уже одним своим жительством здесь людей протекал мимо и обтекал, и никто не обращал на него ровным счетом никакого внимания, он мог бы простоять здесь неделю, и никто бы не спросил его, зачем он здесь стоит. Слесаренко вдруг представились свои, родные коридоры городской мэрии, и другие одинаковые люди, мимо которых он проходил ежедневно, даже не глядя на лица, не спрашивая, зачем они там стоят, и на мгновение ему стало зябко и одиноко и стыдно.

За спиной Виктора Александровича раздалось предупредительное покашливание. Он обернулся и увидел широкую представительскую улыбку на лице депутата Лунькова, и за нею – учтивый и сосредоточенный сдвиг евсеевских бровей.

– Приветствуем вас в цитадели российской демократии, – произнес Луньков и поклонился. – Рад вас видеть, Виктор Александрович, – продолжил депутат уже другим, без лицедейства, голосом. – Очень вовремя вы прилетели... Следим, следим за вашими успехами!

– Какие там успехи! – отмахнулся Слесаренко.