Слой 3
Шрифт:
Я очень нехороший. Притом настолько нехороший, что если ты вдруг осчастливишь Ивановых, я плюну на все и забуду, и даже стану тобой публично восхищаться. Глядишь, тебя еще в Госдуму выберут, Мишаня. А что? Чем ты хуже... других?
И ушел. А когда шел по коридору, представилось вдруг, как неслышными шагами его настигает Халилов и бьет между лопаток тупым и твердым. Во цвете лет погиб за справедливость...
В желудке вызревал пожар. «Нагряну к Шурику – первым делом потребую кофе. Или нет – чаю, крепкого и очень сладкого, как учил один специалист по абстинентному синдрому, хотя какой синдром, вполне прилично себя ощущаю...».
Романовский отсвечивал лысиной и стариковскими очками. Увидев Лузгина, он выронил на стол дешевую шариковую ручку и произнес сердито:
– Старый, у нас нескладушки.
– Сначала чаю, потом проблемы.
– Ты когда пьянствовать бросишь, Вовка?
– Я брошу – ты начнешь, а тебе нельзя.
– На подоконнике, свежий, бери и наливай... Слышь, я всю ночь просидел, интервью со Слесаренко расшифровывал.
– Ну и как?
– А никак. Теперь никак – после вчерашнего.
– А что такое?
– Ну как – что? Все к черту, вся беседа псу под хвост.
– Э, не гони, – сказал Лузгин. – Плохое интервью?
– Интервью классное, мужик раскрылся: умный, опытный, людей понимает, но... после Кротова, вчерашнего... все это не звучит! Кротов бомбу взорвал, а мы... Кому теперь все это интересно? «Проблемы, поиски, решения...». И хоть бы намекнули в воскресенье, что в понедельник устроите эту бучу в эфире, я бы... пристрелялся, флажки навесил.
– Мы сами ни черта не знали.
– Вы? Не знали?
– Да, Шурик, не знали. К стыду своему, но – увы... Пришлось импровизировать.
– Вы проморга, и депутатский бунт?
– Ага, – сказал Лузгин.
– Дела-а, – промолвил Шурик Романовский. – И что теперь? Куда мне все это девать?
– Печатай.
– Так ведь глупо получится! Позавчерашний день!
– Печатай все как есть. И комментарий припиши: так, мол, и так, когда беседа с мэром была готова к публикации, а сам он уехал в Москву по делам, в городе случился бунт, и команде Слесаренко пришлось прибегнуть к контратаке без его ведома. Пошли взаимные наскоки, борьба компроматов, и есть опасность – грозная опасность! – что под обломками скандала будет похоронено главное, о чем говорит в своем интервью уважаемый Виктор Александрович: кропотливая и трудная ежедневная работа по наведению порядка в городском хозяйстве, по улучшению качества жизни горожан; подготовка к зиме, северный завоз и все прочее, о чем говорит в беседе с тобой мудрый городской начальник.
– Ты серьезно?
– Вполне. Ведь так оно и есть на самом деле. Не согласен? А ты поразмысли и не спеши.
– Ну почему, звучит логично... Погоди, погоди... Ты что же, Вова, предлагаешь мне лягнуть в газете твоего друга Кротова? Все знал, молчал, а как приспичило – вылез в телевизор с обвинениями?
– Зачем так грубо? Можно сформулировать поэлегантнее.
– Хитришь, Володя. – Редактор газеты надул худые щеки и засопел. – Или я опять чего-то недопонимаю. Кротов тебе друг?
– Конечно.
– И ты его... сдаешь?
– Ни в коем случае.
– Ничего не понимаю, – вздохнул Шурик. – Объясни.
– Мы с тобой кого в мэры проталкиваем?
– Лично я – никого.
– Ладно, Шурик, хочешь изображать святую деву – продолжай, пока не надоест. Отвечаю сам на свой вопрос: Слесаренко. А не Кротова. Усек?
– И Кротов, значит... грудью на амбразуру?
– Угу, – сказал Лузгин.
– Ну хорошо, допустим... Но сам-то, сам! Тоже, выходит, знал и молчал?
– Почему молчал? Не лез на публику – это правильно, а что молчал... Хочешь получить копии запросов Слесаренко в окружную прокуратуру, в Счетную палату по поводу бюджетных денег? Они есть, я тебе передам.
– А ответы есть?
– Ответов нет. Поэтому он и не вякал раньше времени.
Романовский задумался, пожевал губами.
– Послушай, но это же совершенно другая картина...
– А я что тебе говорю? Чистый текст когда будет готов? Дашь посмотреть?
– Дам, конечно...
– Вот и ладно. Дерзай, Николаич!
Лузгин порылся в портфеле, достал и положил на стол два одинаковых листа бумаги с буквами и цифрами.
– Что такое? – спросил Романовский, поправляя очки.
– Договор.
– С кем договор?
– С тобой договор. На интервью с кандидатом. Со вчерашнего дня Слесаренко вполне официально ведет сбор подписей для регистрации в качестве кандидата. Теперь мы обязаны за все платить, иначе будут неприятности с избиркомом. Читай и подписывай.
Романовский наклонился и поводил носом над бумагой.
– Сумма большая, Володя. У нас таких гонораров не бывает. Это неприлично.
– У вас не бывает, у нас – бывает. Ты посмотри на бланк: всероссийский фонд, московская контора. Ты знаешь, какие в Москве гонорары? Там меньше чем за штуку баксов никто и ручки в руки не возьмет. Давай подписывай. Деньги со мной, получишь сразу.
– Так просто? – изумился Романовский.
– Давай, давай... Когда газета выйдет – обсчитаешь занятую площадь и выпишешь счет по рекламным расценкам: газете тоже денежки нужны. И вообще, в свете предстоящих выборов: издай-ка ты сегодня же приказ о повышении расценок на рекламу. Грядет путина, брат, грех будет не воспользоваться. Ты давно своим людям премию не выплачивал?
– Да я уже забыл, как она выглядит – премия...
– Хорошо она выглядит, Шурик.
Лысый и очкастый Романовский сопел, ерзал на стуле, вертел в пальцах ручку, тестировал штрих на каком-то огрызке бумаги.
– Счет я, конечно, выпишу, – сказал он наконец, – но договор подписывать не буду.
– Ну и хрен с ним, с договором, – сказал Лузгин. – Я тебе просто так деньги выдам, без росписи.
– Ты что, сдурел? – шепотом выкрикнул Шурик. – Как ты мог подумать, Вова!
– Ну, извини, – сказал Лузгин. – И в самом деле... Я ведь без умысла, старик... Ну что ты жмешься! Это же не взятка, это плата за труд. Ты работаешь – мы платим. Так везде.
– Я понимаю, – сказал Шурик. – С деньгами в самом деле плохо... Первое сентября на носу... Одно, другое... И как в прорву... И ведь не пью, не курю – куда все девается? И так пробуем, и так... Я уж не помню, когда себе что из одежды покупал. Год копим – все за лето улетает. А как иначе? Если месяц ребятишек на море не прогреть, они всю зиму болеют, здесь же климат, сам знаешь... Говорят, кислороду не хватает...