Чтение онлайн

– А вот такие новости, что заведовать здравотделом назначена наша красавица Гюлейша! И пусть я отправлюсь в ад, если это не так.

Девушки переглянулись.

– Это Гюлейша - заведующая, милые мои?

– Да ведь она с трудом выводит свою подпись!

– А уж до чего нравственная! В некоторых семейных домах ее на порог не пускают!

Али-Иса напустился на смутьянок.

– Вы что, не верите в способности советской женщины-общественницы? Напрасно, напрасно!.. Предупреждаю вас об ответственности. Вот так-то!

– А станет она, о подчиненных заботиться? Премии будет выдавать?

– Обязательно! Женщина всегда поможет женщине.

– Она прежде всего о себе позаботится.

– Тшшш!

– Ну, знаете, перепелке лафа, пока просо в поле!

– Поживем - увидим!

Через минуту весть о назначении Гюлейши долетела до Рухсары. Девушка осталась безучастной... Она чувствовала себя птицей с подбитыми крыльями. Ей хотелось куда-то спрятаться в укромное гнездышко, чтобы никого не видеть, ничего не слышать и проливать в одиночестве горючие слезы. Она всерьез подумывала о бегстве в Баку, хотя и представить себе не могла, как предстанет перед матерью, чем объяснит свое возвращение? Рухсара как бы погрузилась в беспросветный глубокий мрак. Ей уже не нравилась работа, все валилось из рук. И на людей она теперь смотрела отсутствующими глазами, в которых застыла душевная боль.

Однако нужно было принимать больных. И, тяжело вздохнув, девушка пошла в поликлинику.

А в кабинете Баладжаева Гюлейша упивалась поздравлениями сиделок, нянечек, сторожей, стряпух.

– Спасибо, спасибо, товарищи, - скромно опустив глазки, отвечала пунцовая от счастья Гюлейша.
– Конечно, теперь начнутся новые порядки. Мы поднимем медицину на новую высоту!.. Мы обеспечим медикаментами каждого трудящегося района. А те, у кого сверху мило, а внутри гнило, не приведи господи, будут изгнаны из рядов медицинских кадров!

– Это ты на кого намекаешь?
– спросила в упор молчавшая доселе Матан.

– Я ни на кого не намекаю, а говорю открыто, что женщина, сознающая свои недостатки, закрутила б свою голову паласом, а эта расхаживает, потряхивая густыми, как конский хвост, косами!
– брезгливо сморщившись, заявила Гюлейша.

– О ком это идет речь?
– не поняла Матан.

– Да о той, о той, чьи шелковистые косы, словно гадюки, душат мужчин!..

– Как ты можешь так говорить?
– вспыхнула Матан.
– Ведь Рухсара сущий ангел в белоснежном одеянии!

– Ангел?.. Позволила бегать за собою стольким бугаям! Вот они теперь и плачутся из-за дурной болезни...

– Ложь! Наглая ложь!
– горячо вскричала Матан и, потрясая кулаками, двинулась на Гюлейшу.

От ненависти Гюлейша чуть не задохнулась.

– Ах, вон как! Смотри, ты у меня дождешься! Уволю!
– И она угрожающе подняла палец.

– Ну и увольняй!
– крикнула Матан, привыкшая говорить правду в лицо.
– А пятнать чистую, ни в чем не повинную девушку не позволим! В центр пожалуемся... Аллах тебя покарает, языкастую!

Гюлейша уже не могла остановиться.

– Али-Иса, немедленно подай мне книгу приказов!
– гаркнула она в окно, заметив идущего по двору завхоза.

Матан глубоко ненавидела таких выскочек, как Гюлейша, и спросила с вызовом:

– У Баладжаева медицинское образование, а ты кто?..

– Местный кадр! Джиннов сгоняют в камыши, а я выгоню из больницы нарушителей дисциплины!
– любуясь своей непреклонностью, сказала Гюлейша.

В комнате воцарилось тягостное молчание.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Неожиданно у Гюлюш поднялась температура: девочка металась в бреду, никого не узнавала, заливалась слезами.

– Мамочка, негодный Мамиш сломал мою дочку! Уберите самовар! Шумит, шумит, кипит, ай-ай, боюсь! Ма-ма-ааа!

Афруз поняла, что господь бог наказывает ее за пагубное пристрастие к путешествиям на базар.

Два дня назад Мадат звонил по телефону из дальнего горного аула, спросил о здоровье детишек.

"Пока все идет хорошо, девочка поправляется", - успокоила мужа Афруз.

Вот тебе и поправляется!..

Конечно, Афруз-баджи пыталась хоть как-то оправдать себя и думала, что в каждом несчастье таится частица счастья... Предположим, на Гюлюш опрокинулась бы горящая керосинка, и платье девочки вспыхнуло бы, и она сгорела б заживо! Вот это было бы непоправимое горе... Значит, нужно радоваться, благодарить аллаха, что Гюлюш не сгорела, а обварилась. "Не будь ночного мрака, кто бы с нетерпением дожидался утренней зари?" - вспоминала Афруз мудрое поучение старцев.

Однако от этих размышлений девочке не становилось легче, и Афруз подошла к телефону.

– Больница? Здравотдел? Ну, все равно... Кто говорит? Гюлейша? Пусть к нам в дом придет поскорее Рухсара, - девочке опять плохо... Что-оо? Нет, тебя мне не надо, миленькая, пришли немедленно чудесную исцелительницу Сачлы. Что-оо? Оставь эти разговорчики при себе, помни, что имеешь дело с супругой секретаря райкома! Никто твоих угроз не страшится, миленькая. Да, да, хочу, чтобы моего ребенка лечила добродетельная Сачлы!

Напрасно разъяренная Гюлейша пыталась втолковать, что ставшая притчей во языцех Рухсара не может посещать почтенное семейство Афруз-баджи и Мадата Таптыгова.

– Если что случится, то я - здравотдел - перед товарищем Мадатом в ответе! Не могу разрешить этой гулене посетить дом секретаря райкома!

– Не твоя забота, миленькая!
– повысила голос Афруз-баджи.
– Мне нужна Сачлы и только Сачлы, и ты пришлешь мне домой Сачлы!

И, повесив трубку, она осыпала поцелуями пухлые ручки Гюлюш, заботливо укутала ее одеялом, приговаривая: