Чтение онлайн

И Афруз-баджи прочно запечатала свой алый ротик воском, не откликнулась на стоны оставшегося за дверью безбородого.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Шесть лет назад семья Мадата ютилась в маленькой комнатке деревянного домика, стоявшего в нагорной части городка, на самой окраине, у неистово шумевшей в овраге речки.

Мадат работал в батрачкоме, как тогда говдрили, и занимался преимущественно заключением трудовых договоров между кулаками и батраками.

Натянув до колен связанные женою шерстяные носки с красными узорами, обувшись в белые чарыки с загнутыми, как птичьи клювы, носами, он перекидывал через плечо сумку с бланками договоров, отправлялся пешком в аулы и пропадал в горах целыми неделями.

Ожидая супруга, Афруз-баджи места себе не находила, металась: "Отгрызут когда-нибудь злодеи кулаки голову моему ненаглядному!.." А идя поутру на базар, она с завистью глядела, как во двор райисполкома въезжали верхом на резвых скакунах начальники, различного достоинства, но все-таки начальники, таких пешком в горы не пошлешь, нет! И сердце Афруз переворачивалось, трещало от унизительных переживаний, как зерна кукурузы на раскаленной сковороде.

"Какая несправедливость!
– возмущалась она.
– Мой бедненький все пятки себе отобьет, считая версты на каменистых тропах, а эти, на-чаль-ни-ки, знай себе скачут на иноходцах. Мой был батраком с малых лет и остался батраком, не расстанется никак с прадедовскими чарыками. А эти, на-чаль-ни-ки, форсят в хромовых сапогах!

И когда муж, измученный, возвращался из долгого путешествия в горах, то Афруз-баджи его не жалела, - наоборот, обрушивалась с попреками:

– Умным несут арбуз, а тебе ярпуз! (Ярпуз, ярпыз - дикая мята - ред.)

Сильнее всего ее угнетало, что в магазинах продавцы заискивали и лебезили перед женами ответственных работников, из-под прилавка доставали самые модные товары: "Баджи, как вы находите, подойдет? Прелестная ткань!.." Афруз-баджи тем временем стояла в сторонке и терзалась неслыханными мучениями.

– Ай, Мадат, когда же тебя выдвинут в начальники?
– приставала она к мужу.

– Не всем же быть начальниками, - благодушно отвечал Мадат.
– Если при нэпе существуют кулаки и батраки, то должен же я, коммунист, защищать интересы батраков.

– А что такое за штука - нэп?

– Новая экономическая политика.

– Ну, вот с этой эко-но-ми-ческой ты и сейчас сам батрак, как встарь!.. Неужели нельзя заботу об этих голодранцах переложить на плечи другого коммуниста?

– Чем же я лучше других, ай, Афруз-джан?

– Ты не лучше, конечно, а хуже!
– зудела женушка, багровея от злости. Ступай в кооператив и сам увидишь, что твоего имени нету в святцах... Ни разу продавец не окликал меня: "Ай, баджи Таптыгова, примите этот дивный отрез на платье!" Куда бы я ни пошла, всюду суют под нос гнилой ситец. А ведь ты день и ночь скитаешься в горах, ты рваный и босый!.. А если кулаки подстрелят? Ай-хай!.. Скорее с неба посыпется каменный дождь, чем отпустят в кооперативе для твоей несчастной женушки приличный товар!..

У Мадата все еще сохранялось благодушное настроение.

– Эй, женушка батрака, сколько же у тебя платьев?
– И тыкал пальцем в обитый полосами железа сундук. Жадность Афруз-баджи была острее сабли.

– Да ну, что за платья, лучше б их вовсе не было!.. И ты смеешь называть этот мешок из синей бязи платьем?

– Ну, предположим, что - мешок из бязи, а рядом?

– Ф-фы, цветастое, пестрое, как твое одеяло?

– Значит, два?

– Гнилой шелк, расползается, как паутина!

– Три, получается? Дальше...

– Марля, больничная марля на бинты и повязки!
– сердито восклицала женушка.

– Значит, маркизет белый... Еще?..
– Ф-фы, остальные на меня не лезут!

– Растолстела, вот и не лезут!..
– Мадат горько усмехнулся.
– А моя мать за всю жизнь не посетила ни одной свадьбы, как ни упрашивали соседи... Выходного платья не было! А когда шла на поминки, то надевала чужой туман (Туман - широкая юбка - ред.) У тебя, страдалица, сундук ломится от платьев, а все еще недовольна!

– Бый!
– Афруз-баджи надулась.
– Как можно равнять старуху с молодой, ай, Мадат?

– Да ведь и она когда-то была тоже молодой!.. Как родился на свет, помню свою незабвенную матушку босой, в лохмотьях, с непокрытой головою.
– Мадат с трудом удерживал слезы.
– Не-ет, я всю жизнь готов работать в комитете батраков, чтобы помогать бедноте, обуздывать алчных кулаков!

– Выходит, всю жизнь не скинешь самодельных, из буйволовой кожи, башмаков?
– клокоча от ярости, вопрошала Афруз.
– Всю жизнь будешь выбивать дорожным посохом зубы кулацким собакам?

– А это уж как придется... Во всяком случае, никогда не изменю партии, не искажу наказов советской власти!

Такие скандалы возникали в семье Мадата непрестанно. Афруз-баджи и наяву и во сне видела, что ее Мадат наконец-то стал руководителем района, самым наиглавнейшим. И тогда перед Афруз-баджи распахнутся настежь двери всех мануфактурных магазинов... На дом станут присылать отрезы, уламывать: "Иолдаш (Иолдаш - товарищ - ред.) Таптыгова, окажите честь, возьмите этот вязаный платок из крученого шелка!.. Иолдаш Таптыгова, не откажите в любезности, примите этот коверкот".

Проходили дни, недели, месяцы, а Афруз-баджи всячески старалась уломать Мадата, разжечь в его душе костер тщеславия и суетной корысти. Ей уже рисовался в мечтах уютный домик, и новенький серебристый самовар на столе, и никелированные кровати с шарами, и обязательно - трюмо во всю стену, и непременно - телефон.

В августе 1928 года Мадата направили на учебу в Закавказский коммунистический университет.

От радости он прыгал, как мальчишка, обнял жену и закружился с нею по комнате.