Чтение онлайн

– Еще как!

– Ну-ну, – сказала Синди. – На мысль о ней меня навел фильм Антониони. Помнишь там фотографии?

– Какие фотографии?

– Там в одном эпизоде герой увеличивает черно-белые снимки, чтобы понять, что же все-таки произошло.

– Помню.

– Так вот, я подумала, что в основе этого лежит неудовлетворенное детское желание подсмотреть акт.

– Что, что?

– Совокупление отца и матери.

– Если ты будешь говорить о сексе, я лучше пойду.

– Я серьезно.

– Извини, тогда продолжай.

– Любовная сцена – загадка для ребенка, – сказала Синди. – Он может наблюдать ее изо дня в день, совершенно не понимая, что происходит. Фотограф в том фильме, если ты помнишь, сделал в парке множество снимков целующейся парочки. Ты помнишь или нет?

– Помню.

– Что является символическим отображением созерцания ребенком полового акта. Женщина молода и хороша собой, ее играла Ванесса Редгрейв, – именно такой и воспринимает ребенок мать.

– Ребенок видит в матери Ванессу Редгрейв?

– Молодую и красивую женщину, Берт! Ей-богу, если ты будешь...

– Извини, я просто так. Давай дальше.

– Я говорю более чем серьезно! – сказала Синди и взяла из инкрустированной шкатулки сигарету. Клинг дал ей прикурить. – Спасибо, – сказала она и выпустила струйку дыма. – О чем я?

– О молодой и красивой матери.

– Вот-вот. Именно так воспринимает ребенок мать, он видит в ней молодую и красивую девушку, на которой хотел бы жениться сам. Ты ведь слышал, как дети говорят, что хотели бы жениться на мамочке?

– Слышал.

– Ну вот, женщину в парке играет молодая и красивая Ванесса Редгрейв. А мужчина гораздо старше ее, у него в волосах седина. В фильме это даже как-то подчеркивается. Точно не помню, но фотограф, кажется, говорит, что ее любовник слишком стар для нее. Понимаешь?

– Ты хочешь сказать, что он – воплощение отца?

– Именно. А значит, эпизод в парке, когда фотограф снимает любовников, можно истолковать как наблюдение маленьким мальчиком любовной сцены между матерью и отцом.

– Здорово.

– Фотограф не понимает, что происходит. Он свидетель соития, но смысл происходящего ускользает от него. Вот он и начинает увеличивать снимки. Так мальчик прокручивает воспоминания, восстанавливая детали, чтобы понять, что к чему. Но чем больше он вглядывается в увеличенные фрагменты, тем больше недоумевает, пока наконец на одном из увеличенных снимков не различает пистолет. Обрати внимание: пистолет!

– Да, пистолет, – сказал Клинг.

– Думаю, ты и без меня знаешь, что у психологов пистолет – это устойчивый символ.

– Чего?

– Сам знаешь чего, – сказала Синди.

– Надо же! – удивился Клинг.

– Да! И подчеркивает, что основа всего этого – эдипов комплекс. Фотограф у Антониони обнаруживает, что пожилой мужчина умер. То есть с ним самим случилось то, что в мечтах мальчика происходит с его отцом. Тогда мать будет принадлежать одному ему, понимаешь?

– Да.

– Вот это и навело меня на тему детектива как вечно подглядывающего. В этой части фильма нагнетается напряжение. Герой разгадывает загадку, а стало быть, его можно считать детективом. Ты согласен?

– Ну, в известном смысле...

– Конечно, он детектив, Берт. По мере того как он увлекается расследованием, загадочный элемент усиливается. А кроме того, есть вполне реальный труп. Остается только выяснить, убийство это или нет. Но Антониони отбрасывает его, потому что заинтересован в другом...

– Кого отбрасывает? Труп?

– Нет, не труп. Собственно, труп он тоже в каком-то смысле отбрасывает, но я имела в виду загадочный элемент. – Синди подозрительно посмотрела на Берта. – Ты опять надо мной издеваешься?

– Да, – ответил он с улыбкой.

– Не будь таким умником, – сказала она и тоже улыбнулась. Клинг счел это добрым знаком. – Я хотела сказать, что Антониони отбрасывает таинственность, когда она сослужила свою службу. Он делал фильм об иллюзии и реальности, об отчуждении и так далее, поэтому его не интересует, кто убил, почему и прочая чепуха.

– Прекрасно, – сказал Клинг, – но я по-прежнему не могу сообразить...

– Вот мне и показалось, что уголовное расследование чем-то напоминает детское желание понять соитие...

– Это гениально, Синди. Как ты только до этого додумалась!

– Подожди минутку!

– Ладно, я слушаю.

– Я тебя заинтриговала, а? – спросила она и снова улыбнулась.

Еще один добрый знак, подумал Берт и сказал:

– Продолжай!

– Детектив как представитель власти по долгу службы постоянно наблюдает результаты насилия, а это похоже на то, как ребенок воспринимает сцену соития. Ему кажется, что отец причиняет матери боль, ему кажется, что ее стоны – выражение этой боли, что они борются друг с другом. Он истолковывает сцену именно так, поскольку у него нет ни опыта, ни информации. Он не знает, Берт, чем занимаются его родители. Этого он не в силах понять. Но это его завораживает и...

– Если ты полагаешь, что вид человека, зарубленного топором, может кого-то заворожить...

– Господи, я же не об том! Я и не собиралась проводить такие аналогии, хотя, если вдуматься, то и в них есть доля истины.

– Что же ты имела в виду?

– Только то, что насилие обладает притягательной силой. Как и созерцание его результатов.

– В прошлую субботу, созерцая результаты насилия, я чуть не сблевал, – сообщил Клинг.

– Это в известной степени аргумент в пользу притягательности насилия, – отрезала Синди. – Но ты отвлекаешь меня от главного. Главная идея диссертации...