Чтение онлайн

В течение первых десяти минут, которые ушли на суп и на подачу рыбы, можно было бы подумать — если бы мнение о нём у меня давным-давно уже не сложилось, — какой замечательный старик, как должны гордиться им его дети; и вдруг, накладывая себе соус из омаров, он побагровел, лицо его омрачилось до крайней степени, и он незаметно для окружающих бросил два исполненных пламени взгляда в разные концы стола — один на Теобальда, другой на Кристину. Бедняжки, разумеется, поняли, что случилось нечто ужасное, и я тоже это понял, но что именно, догадаться не мог, пока не услышал, как старик зашипел в ухо Кристине:

— Он приготовлен не из самки омара! Что толку, — продолжал он, — называть ребёнка Эрнестом и крестить его в воде из Иордана, если его родной отец не может отличить самца омара от самки!

Это попало и в меня, ибо до самого того момента я и не подозревал, что у омаров бывают самцы и самки, безотчётно полагая, что в делах брачных омары похожи на ангелов небесных и произрастают как бы самопроизвольно из скал и водорослей.

Впрочем, к следующей перемене блюд мистер Понтифик снова впал в благодушное настроение и до самого конца обеда являл себя только в наилучшем виде. Он поведал всем нам о воде из Иордана, как её презентовал ему доктор Джонс наряду с каменными сосудами, наполненными водой из Рейна, Роны, Эльбы и Дуная, и через какие неприятности ему пришлось в связи с этим пройти на таможне, и как он намеревался сделать пунш из всех великих Европейских рек, и как он, мистер Понтифик, спас иорданскую воду, когда её просто хотели вылить в канализацию, и прочая, и прочая.

— Нет-нет, — продолжал он, — это нельзя, понимаете ли, никак нельзя; это просто безбожно; ну, мы и взяли с собой каждый по бутылке, а пунш без неё получился даже лучше. Впрочем, я тут на днях чуть было не лишился моей; пошел за ней в подвал, взять с собой в Бэттерсби, споткнулся там о корзину и упал, и будь я не так ловок, бутылка наверняка разбилась бы, но я её спас. — И всё это время Гэлстреп стоял за его спиной!

Больше ничего такого, что вывело бы мистера Понтифика из равновесия, не случилось, и мы провели дивный вечер, который часто вспоминался мне впоследствии, когда я следил за жизненным путём своего крестника.

Пару дней спустя я наведался туда снова и застал мистера Понтифика всё ещё в Бэттерсби, но прикованного к постели с приступом печени и в депрессии; в последнее время такие приступы случались с ним всё чаще и чаще. Я остался на ленч. Старый джентльмен был раздражителен и несносен; он не мог есть — не было аппетита. Кристина попыталась было ублажить его филейным кусочком бараньей отбивной.

— Как, объясните логически, можно предлагать мне баранью отбивную? — сердито воскликнул он. — Вы забываете, дорогая Кристина, что имеете дело с полностью дезорганизованным желудком! — И он оттолкнул от себя тарелку, надувши губы и насупившись, как старый капризный ребёнок.

Теперь, вооружённый знанием пришедшего после, я понимаю, что мне не следовало усматривать в этом ничего, кроме присущей миру сему болезни роста, расстройства, неотделимого от перемен, которым подвержена человеческая участь. В реальной жизни, полагаю я, и лист осенний не пожелтеет, пока не прервется его подпитка жизненными соками, чтобы сначала он не причинил родительскому древу массу неудобств своим долгим ворчанием и брюзжанием; ну разве не могла природа придумать какой-нибудь менее досаждающий способ вести дела, приложи она к этому толику старания? Почему вообще должны поколения перекрывать друг друга? Почему бы не уложить нас личинками в уютных ячеечках, запелёнутыми в десять-двадцать тысяч фунтов в билетах Английского банка, чтобы мы просыпались, как просыпается болотный слепень, обнаруживая, что его папа с мамой не только подсунули ему под бочок внушительные запасы провианта, но и были съедены ласточками за несколько недель до того, как ему предстояло начать самостоятельную сознательную жизнь.

Спустя года полтора счастье изменило приходскому дому в Бэттерсби — миссис Джон Понтифик благополучно разрешилась мальчиком. Спустя ещё примерно год Джорджа Понтифика хватил апоплексический удар, как когда-то его мать — только он не дожил до её лет. Когда вскрыли завещание, выяснилось, что первоначально назначенная Теобальду сумма в 20 000 фунтов (сверх того, что было отписано ему и Кристине при их свадьбе) была урезана до 17 500, когда мистер Понтифик отписал «кое-что» Эрнесту. Это «кое-что» оказалось двумя с половиной тысячами фунтов, предназначенными в рост в надёжных руках попечителей. Вся прочая собственность отходила к Джону Понтифику, за вычетом 15 000 фунтов для каждой из его сестер — сверх тех пяти тысяч, что каждая унаследовала от матери.

Итак, отец сказал Теобальду правду, но не всю правду. И всё же, какое право тот имел жаловаться? Ну конечно, это довольно сурово, когда тебе дают повод полагать, что ты и твоё потомство получите наследство, и пожинают честь и славу такой щедрости, а сами в то же самое время практически вытаскивают деньги из твоего собственного кармана. С другой стороны, отец, конечно, возразил бы, что никогда не обещал Теобальду вообще чего бы то ни было; что он имеет полное право распоряжаться своими деньгами, как ему заблагорассудится; что если Теобальду хочется питать необоснованные надежды, то при чём тут он, Джордж Понтифик; что на самом деле он обеспечил его весьма щедро; а взявши 2500 фунтов из теобальдовой доли, он всё же оставлял их теобальдову же сыну, что в конечном итоге одно и то же. Никто не станет отрицать, что завещатель был совершенно в своём праве; и всё же, читатель согласится со мною, Теобальд и Кристина, знай они все обстоятельства, вряд ли сочли бы крещальный обед таким уж удачным.

Мистер Понтифик при жизни установил в элмхерстской церкви памятник своей жене (мраморную плиту с урнами и херувимами, похожими на побочных детей короля Георга IV [87] , и со всеми прочими причиндалами), внизу которого, под эпитафией жены, оставил место для своей собственной. Не знаю, написал ли его эпитафию кто-то из его детей или они попросили об этом какого-то друга, но не думаю, чтобы сквозящая в ней сатира входила в намерения автора. Я думаю, что намерением автора было показать, что только Судный день, и ничто иное, может явить миру, каким хорошим человеком был покойный Джордж Понтифик; впрочем, поначалу мне трудно было отделаться от мысли, что там всё не так просто.

Эпитафия начинается с дат рождения и смерти; потом сообщается о том, что покойный много лет был главой фирмы «Ферлай & Понтифик», а также постоянным жителем Элмхерста. Ни слова похвалы, ни слова порицания. Последние слова таковы:

А мы, пока суд да дело, можем сказать вот что: доживши почти до семидесяти трёх лет и умеревши богатым, он, надо полагать, состоял с окружающим в отношениях совершенной гармонии. То и дело приходится слышать, что жизнь такого-то и такого-то человека была ложью — но ничья жизнь не может быть сплошной ложью; коли уж она продолжается, она должна быть — в худшем случае — на девять десятых правдой.

Жизнь мистера Понтифика не только продолжалась долго, но и была вполне обеспеченной до самого конца. Чего же больше? Пребывая в мире сём, не самая ли это очевидная наша задача — взять от него всё лучшее, наблюдать, что в нём по-настоящему способствует долгой жизни и комфорту, и поступать соответственно? Все животные, кроме человека, знают, что главное дело жизни — наслаждаться ею, и наслаждаются — в той мере, в какой человек и все прочие окружающие обстоятельства им это позволяют. Лучше всех прожил свою жизнь тот, кто сполна насладился ею; Бог сам позаботится о том, чтобы это наслаждение не было чрезмерно, нам во вред. Если в чём и можно упрекнуть мистера Понтифика, так это в том, что он не постарался есть и пить поменьше; тогда он меньше страдал бы печенью и, возможно, прожил бы на год-другой дольше.