Чтение онлайн

Прошло три или четыре года, и старый мистер Понтифик свыкся с мыслью о том, что его сын помолвлен, и стал смотреть на это обстоятельство как на одно из тех, с которыми надо смиряться хотя бы просто из уважения к обычаю. Весной 1831 года, спустя более чем пять лет с того дня, как Теобальд впервые появился в Кремпсфорде, в колледже неожиданно открылась вакансия на один из лучших бенефициев, причём два других стипендиата фонда с большим, чем у Теобальда, стажем, по разным причинам от него отказались, что тоже было неожиданно. Тогда этот бенефиций — с жалованием не менее 500 фунтов в год плюс удобный дом с садом — был предложен Теобальду и, разумеется, принят. Тогда и старый мистер Понтифик — опять-таки неожиданно — расщедрился и одарил сына и невестку десятью тысячами фунтов в пожизненное пользование, с передачей оставшейся после их смерти суммы тем из их потомства, кого они пожелают назначить наследниками. В июле месяце 1831 года Теобальд и Кристина стали мужем и женой.

Подобающее количество изношенной обуви было брошено в карету, уносившую счастливых новобрачных из приходского дома [58] , и вот она свернула за угол на околице Кремпсфорда. Ещё двести — триста ярдов она ползла мимо ельника и затем окончательно скрылась из вида.

— Джон, — сказал мистер Оллеби, обращаясь к слуге, — закройте ворота. — И он удалился в дом со вздохом облегчения, как бы говорившим: «Я это сделал — и остался жив». Это была рецессия после взрыва натужного веселья, когда старый джентльмен пробежал добрых двадцать ярдов за каретой, чтобы бросить в неё старый шлёпанец, каковой он должным образом и бросил.

Что же чувствовали Теобальд и Кристина, когда карета, оставив деревню позади, плавно катилась мимо елового бора? Ведь это такой момент в жизни человека, когда должно ёкнуть самое бравое сердце, разве что оно бьётся в груди по уши влюблённого. Вообразите молодого человека в утлой лодчонке посреди бурного моря, и с ним его обручённую невесту, и обоих выворачивает от морской болезни, и вот наш юный жених забывает о своих страданиях ради счастья поддержать головку прекрасной, когда той уже совсем невмоготу, — вот тогда это настоящий влюблённый, и когда ом будет проезжать мимо своего елового бора, его сердце не ёкнет. Все же прочие, — а подавляющее большинство вступающих в брак следует, увы, отнести к категории «всех прочих», — непременно проходят через более или менее — кому уж как придётся — тяжёлый период, длящийся от четверти до половины часа. Если посмотреть да посравнить цифры, то, думается мне, улицы, ведущие от церкви Святого Георгия на Ганновер-Сквер [59] , видели больше душевных страданий, чем камеры смертников в Ньюгейте [60] . Нет другого отрезка в жизни человека, когда бы он с такой силой ощущал ледяную руку la figlia della Morte, как говорят итальянцы, как в первые полчаса наедине с женщиной, которую он взял в жёны, но никогда по-настоящему не любил.

Дочь смерти не пощадила и Теобальда. До той поры он держался молодцом. Когда Кристина предложила отпустить его с миром, он не отступился, он высоко держал своё знамя, из-за чего сильно вырос в собственных глазах. С тех пор он часто повторял про себя: «Благородный поступок, что ни говори; я не то что некоторые…» и прочая, и прочая. Ну да, конечно, в тот момент, момент взлёта его человеческого достоинства, срок платежа по факту, если так можно выразиться, был ещё далеко; когда его отец дал официальное согласие на брак, дело приняло более серьёзный оборот; и ещё более серьёзный, когда открылась и была принята вакансия на бенефиций от колледжа; но вот когда Кристина просто уже назначила дату — вот тогда-то всё и опало в груди Теобальда.

Он был обручён уже так давно, что как-то встроился в эту колею, и перспектива перемен его пугала. Они с Кристиной, думалось ему, так хорошо ладят вот уже столько лет; почему, почему, ну почему нельзя так и дальше, и всю жизнь? Но шансов избежать своей участи у него было не больше, чем у овцы, которую ведут на бойню, и, как та овца, он чувствовал, что сопротивляться бесполезно, и не сопротивлялся, и даже, можно сказать, держался внешне вполне достойно, так что все почитали его счастливейшим человеком на свете.

И вот теперь, применяя другую метафору, последняя капля на самом деле капнула, и вот наш бедолага висит между небом и землёй наедине с предметом своей страсти. Предмету же этому в настоящее время тридцать три года, и выглядит он ровно на столько же, и глаза его и нос покраснели от слёз; и если на лице мистера Оллеби, после того, как он бросил шлёпанец, было написано «Я это сделал и остался жив», то на лице Теобальда, когда он ехал вдоль елового бора, читалось «Я это сделал, и как останусь жив, не знаю». Впрочем, из приходского дома этого было не разглядеть. Виден был лишь черно-жёлтый корпус кареты да голова форейтора, выныривавшая из-за придорожных кустов и снова исчезавшая, когда он приподнимался и опускался на стременах.

Какое-то время ехали молча; что было у них на душе в эти первые полчаса, воображайте, читатель, сами, ибо моё перо здесь бессильно; к концу же получаса из каких-то неведомых уголков теобальдова сознания выползла и кое-как оформилась мысль, что коли уж они с Кристиной поженились, то чем скорее они вступят в предстоящие им отношения, тем лучше. А уж как только находящийся в затруднительном положении человек сделает первый разумный шаг, сам осознавая его разумным, придумать и сделать второй шаг ему уже гораздо легче. Итак, рассуждал пор себя Теобальд, о каком самом первом и самом очевидном деле надо подумать в эту минуту, и как в этой связи наиболее справедливым образом выявить его и кристинины относительные позиции? Ясно, что первым совместным вхождением в радости и заботы супружеской жизни станет их первый обед. Не менее ясно и то, что в обязанности Кристины входит его заказать, а в обязанности Теобальда — съесть и заплатить.

Рассуждения, приведшие к этому заключению, равно как и само заключение, озарили Теобальда где-то на четвёртой миле пути от Кремпсфорда к Ньюмаркету. В тот день он позавтракал рано, но, вопреки обыкновению, без особого аппетита. Они выехали в полдень, не оставшись на свадебный завтрак. Теобальд привык обедать рано; он вдруг почувствовал, что скоро проголодается; а отсюда до высказанного в предыдущем абзаце заключения уже просто рукой подать. По недолгом размышлении он привёл свои соображения невесте, и лёд был сломан.

Миссис же Теобальд отнюдь не была готова вот так вдруг взять и принять на себя столь важную роль. Нервы её, и так не из самых крепких, в силу событий нынешнего утра натянулись до опасных пределов. Она не хотела, чтобы её видели посторонние; она понимала, что выглядит старше, чем ей, только нынешним утром повенчанной невесте, выглядеть бы хотелось; она страшилась хозяйки гостиницы, горничной, официанта — всех и вся; сердце её колотилось так, что она едва могла говорить, не то что заказывать обед незнакомой хозяйке незнакомой гостиницы. Она просила и умоляла Теобальда пощадить её. Пусть он один раз сегодня закажет обед сам, а уж в будущем она будет заказывать в любой день — да хоть каждый день!

Но не таков Теобальд, Теобальд Неумолимый, чтобы дать сбить себя с толку такими нелепыми отговорками! Он теперь глава семейства, хозяин. Разве Кристина не обещала торжественно каких-нибудь два часа тому назад, а то и меньше, почитать и слушаться его, а вот теперь не желает подчиняться, да ещё по такому пустячному поводу? Любезная улыбка сошла с его лица и уступила место гримасе, какой его отец, этот известный янычар, мог бы только позавидовать.

— Чушь и ерунда, дорогая моя, — сдержанно вскричал он, пристукнув ногой об пол кареты. — Заказывать мужу обед — обязанность жены; ты — моя жена, и я вправе требовать, чтобы ты заказывала! — Ибо в чём в чём, а в логике отказать Теобальду было невозможно.