Чтение онлайн

Гораций в своей оде проповедовал восстановление храмов:

После эпохи Августа не было в Риме сколько-нибудь долгих периодов, когда всё шло хорошо, но было ли это потому, что там восстанавливали храмы или, наоборот, потому что не восстанавливали, — мне неведомо. Одно могу сказать: после Константина [65] с храмами [66] стала совсем беда, а город Рим всё ещё сохраняет известную значимость.

Здесь уместно будет сообщить, что спустя немного лет после прибытия в Бэттерсби Теобальд нашёл, в чём применить себя с пользой: в перестройке бэттерсбийской церкви. Работы стоили дорого, и он сам жертвовал на них — жертвовал в буквальном смысле слова собой. Он был сам себе архитектор, и это давало большую экономию; однако в 1834 году, когда Теобальд затеял этот проект, архитектуру не очень-то понимали, и результат вышел не столь удовлетворительный, какой мог бы получиться, подожди он несколько лет.

Любое произведение рук человеческих, будь то в литературе, музыке, живописи, архитектуре или в чём угодно, есть портрет самого автора, и чем усерднее старается он утаить себя, тем более явственно, вопреки всем стараниям, проявится его характер. Очень вероятно, что я и сам всё это время, пока пишу настоящую книгу, возвожу на себя хулу, ибо очень хорошо понимаю, что, хочу я того или не хочу, но обрисовываю самого себя более достоверно, чем любого из выводимых мною на суд читателя персонажей. Это прискорбно, но что поделаешь, — и теперь, воздав должное Немезиде [67] , скажу, что бэттерсбийская церковь в её обновлённом виде всегда поражала меня как самый точный портрет Теобальда — такой точный, какого ни один скульптор или живописец, разве что какой-нибудь великий мастер, создать не в состоянии.

Помню, гостил я у Теобальда — это было шесть-семь месяцев спустя после его женитьбы, и старая церковь ещё стояла нетронутая. Я пошёл в неё и почувствовал себя так, как, должно быть, чувствовал по возвращении домой исцелённый от проказы Нееман [68] в тех особых случаях, когда ему приходилось сопровождать своего господина. Это чувство — и люди, которых я встретил там, — врезались в мою память крепче, чем теобальдова проповедь. Как сейчас вижу перед собой этих мужчин в синих робах с передниками до пола и этих старух в багровых плащах; шеренгу невыразительных, тупых, скучающих деревенских парней, нескладных телосложением и невидных лицом, род безжизненный и апатичный, напоминающий французских пейзан дореволюционной эпохи, как описал их Карлейл [69] , ушедший род, теперь уже вытесненный новым поколением крестьян — посмышлёнее, посимпатичнее внешне, с большими надеждами на будущее, осознавших, что и они имеют право на счастье — на столько счастья, сколько смогут себе добыть, и начинающих понимать, как его лучше всего добыть.

Один за другим вваливаются они в церковь, гремя подкованными сапогами; пар валит у них изо рта — потому что теперь зима; они топают ногами, отряхивая снег, и сквозь открытую дверь мне мельком видится мрачное свинцовое небо и укрытые снегом могилы. Какими-то необъяснимыми ходами возникает у меня в голове мотив, который Гендель повенчал со словами «А где-то рядом хлебопашец праздный» [70] , и выбить его оттуда нет никакой возможности. Как дивно понимал этих людей старина Гендель!

Они слегка кланяются Теобальду, проходя мимо кафедры («Здешние люди очень почтительны, — шепчет мне на ухо Кристина, — они знают, как обращаться к старшим»), и занимают свои места на скамьях, установленных вдоль стены. Хористы карабкаются на галерею со своими инструментами — виолончелью, кларнетом и тромбоном. Сначала я только вижу их, потом и слышу, ибо перед началом службы исполняется гимн — какой-то дикарский напев, ископаемые остатки, если не ошибаюсь, некой литании [71] дореформаторской эпохи. Я слышал нечто вроде её отдалённого музыкального предка в церкви святых Иоанна и Павла в Венеции лет пять назад; и потом ещё — посреди серого Атлантического океана, в июльское воскресное утро, когда «ни ветр не дыхнёт, ни взыграет волна», так что эмигранты собираются на палубе, и их жалобные псалмопения вздымаются к сребристой дымке небес и разносятся по морской пустыне, уже навздыхавшейся до изнеможения, до невозможности вздыхать дальше. И ещё, пожалуй, можно услышать её в каком-нибудь лагере методистов, разбитом на Уэльских холмах; из церквей же она ушла навсегда. Если бы я был музыкантом, я бы взял эту мелодию темой для адажио какой-нибудь уэслианской симфонии.

Канули в прошлое кларнет, виолончель и тромбон, их дикарское музицирование — так и слышишь эти скорбные голоса из Иезекииля, нестройные, но бесконечно жалостные. Канул в прошлое деревенский кузнец, сей телец тучный васанский [72] , пугало детей; канул мелодический плотник; канул рыжеволосый богатырь пастух, ревевший усерднее их всех, покуда не доходили до слов «Пастыри стада пасут», и тогда скромность одолевала его, и он сбивался с тона и сконфуженно умолкал, как если бы это был тост за его здоровье. Они уже и тогда, когда я впервые увидел их, были обречены и предчувствовали дурное, но тогда порох их хоровой пороховницы ещё не иссяк, и они ревели: «И, пронзив ему ладони, к дереву прибили, и пронзили, и прибили, к дереву прибили», — но никакими словами не передать, что это было. Когда я был в бэттерсбийской церкви в последний раз, там стояла фисгармония, и играла на ней прелестная девушка, и её окружал хор школьников, и они пели библейские гимны на самый канонически правильный распев, и они пели псалмы древние и песнопения современные, и высокие ряды скамеек исчезли, да-да, и даже самоё галерею, на которой стоял когда-то хор, давно снесли как одну из тех безусловно предосудительных вещей, что напоминают людям о местах горних; и Теобальд был стар, и Кристина лежала под тисовыми деревьями на церковном погосте.

Но вечером того же дня я увидел троих древних стариков, выходивших, посмеиваясь, из диссидентствующей часовни — это, конечно же, были мои старые приятели кузнец, плотник и пастух. На их лицах светилось довольство, безошибочно говорившее, что они пели — не под старый добрый аккомпанемент виолончели, кларнета и тромбона, конечно, но всё равно пели — песни Сиона, а не эти ваши новые папистские штучки.

Гимн отвлёк меня, и только когда он закончился, я смог рассмотреть, что собой представляла конгрегация. Это были в большинстве своём фермеры — дородные, зажиточные мужики, пришедшие с окрестных ферм в радиусе до двух и трёх миль, кто в одиночку, кто с жёнами и детьми; яростные ненавистники папства и всего того, что кому-нибудь взбредёт в голову назвать папством; добрые и благонамеренные ребята, не выносившие всяческого рода теорий, консерваторы, чей идеал состоял в поддержании статус-кво, причём, пожалуй, с примесью любезных их сердцу элементов из старых добрых военных времён и с чувством обиды на то, что погода не вполне подчиняется их воле; только и мечтающие что о ценах повыше, да ставках работникам пониже, в остальном же тем более довольные, чем меньше происходит перемен; если не любящие, то, по крайней мере, допускающие все привычное и ненавидящие всё незнакомое; люди, которые пришли бы в одинаковый ужас как оттого, что кто-то стал бы при них сомневаться в истинности христианства, так и оттого, что кто-то стал бы при них осуществлять христианство на практике.

— Что может быть общего между Теобальдом и его прихожанами? — сказала мне Кристина, когда позже вечером мы сидели у них, и Теобальд куда-то отлучился. — Разумеется, нельзя роптать, но вы не поверите, как я страдаю оттого, что человека с такими способностями, как у Теобальда, забросили в такую дыру. Ах, если бы мы были в Гейсбери [73] , где живут А и Б, и В, и лорд Г, то я, знаете ли, не чувствовала бы, что мы живём в пустыне; впрочем, я думаю, всё к лучшему, — добавила она, немного посветлев. — Ведь епископ будет заезжать к нам всякий раз, как будет посещать здешние места, а будь мы в Гейсбери, он, глядишь, заезжал бы не к нам, а к лорду Г.

Пожалуй, я сказал достаточно, чтобы у читателя создалось должное впечатление о том, в какого рода место забросила Теобальда судьба и на какого рода женщине он женился. Теперь о его занятиях. Вот он тащится по щиколотку в грязи вдоль деревенских аллей и нескончаемых просторов заросших ржанкой пастбищ, чтобы посетить умирающую жену некоего подёнщика. Он окармливает её хлебом и вином со своего стола, и притом довольно щедро. Кроме того, по его мнению, он доставляет ей то, что он любит называть духовным утешением.