Чтение онлайн

Это была довольно странная организация — в нее входили эмигранты, принимавшие программу группы “Освобождение труда”. Издавали они сборники “Работник”, статьи Плеханова и Ленина, мартовский съезд признал Союз загранпредставительством партии, но чем дальше, тем больше в ней тон задавали “молодые”, новое поколение эсдеков, склонное к экономической борьбе, что невероятно бесило Плеханова. Пока он, негодуя и возмущаясь, рассказывал перипетии отношений внутри малюсенькой эмигрантской группки, мы дошли до симпатичного ресторанчика на улице Итали. Накрахмаленные салфетки, начищенные столовые приборы, сияющие бокалы — это было явно приличное место.

Гарсон в фартуке до земли предложил нам сесть на открытой веранде, но мы предпочли уйти в зал, где было меньше шансов, что нас услышат чужие уши — заграничная агентура полиции действовала вполне успешно. Я передал меню Плеханову, так как не был уверен в своем французском, в итоге мы заказали местный специалитет, филе дю перш — из выловленного в Женевском озере мелкого окуня. Как поведал гарсон, довольно шустро перешедший на немецкий по моей просьбе, из рыбок предварительно полностью удаляют кости, затем макают в соус из топленого масла, белого вина и лимонного сока и жарят на гриле.

Окуньков подали с поджаристой картошкой и свежими овощами, они оказались чудо как хороши и пошли на ура, мы расправились с ними буквально за пять минут и потом, за бокалом местного Chenin Blanc — того самого, на основе которого был приготовлен соус к рыбе (это была еще одна фишка блюда) продолжили разговор.

— Мы говорили о материальном базисе, фундаменте, на котором строится вся деятельность. Еда это физиологические потребности, кров это потребность в безопасности. Дальше идет потребность в принадлежности к какой-то общности, в уважении товарищей, — я продолжал беспардонно коверкать теорию Абрама Самуиловича Маслова, более известную как “пирамида Маслоу”, - потом потребность в познании и, наконец, потребность в самореализации, в достижении своих целей.

— Да, любопытный взгляд, возможно, с точки зрения философского материализма… — протянул Георгий Валентинович, но я остановил его предупреждающе поднятым пальцем и продолжил.

— И немало людей удовлетворяются только первыми уровнями и не занимаются ни познанием, ни самореализацией. Как вы думаете, выйдут ли из таких борцы за дело рабочего класса?

— Разумеется, нет! — с убеждением воскликнул Плеханов. — Сознательный борец непременно должен читать литературу, все время учиться и учить других.

— Во-от, — протянул я. — И получается примерно такая же пирамида — внизу те, кто хочет только спать, есть и напиваться по праздникам, потом те, кто готов к политической борьбе и, наконец, самая малая группа — те, кто ведет остальных за собой. И этой пирамиде соответствуют разные группы марксистов — экономисты это нижний, желудочный уровень, затем революционные социал-демократы и, наконец, группа мыслителей и философов, своего рода самореализация рабочего класса.

Плеханов аж приосанился, поскольку явно решил, что я записал его в третью группу. Впрочем, так оно и было — философ он действительно выдающийся, только вот характер скверный.

— И если мы хотим революции, мы должны — даже обязаны! работать не только с идейными пролетариями, но и с теми, кто “жрать-спать-выпить”, а для этого экономизм в самый раз, — постарался я еще раз убедить визави.

— Тогда вам лучше сразу обратиться к нашим “молодым” или непосредственно к мадам Кусковой с ее мужем, они страсть как любят учить пролетариат бороться за копейку и отрицают революционную составляющую борьбы! — отчеканивая каждое слово и внимательно глядя мне в глаза, сказал Плеханов.

Нет, это что-то особенного, как говорят в Одессе. Вроде умный человек, а стоит сказать “экономизм” как сразу планка падает.

— Революционную составляющую я не отрицаю. Я просто считаю правильным, чтобы каждый занимался тем, что он умеет. Вот вы считаете экономизм врагом и всячески “боретесь” с ним, — я постарался, чтобы моя ирония в интонации дошла до Плеханова. — А ведь через пятьдесят лет никто и не вспомнит суть ваших разногласий, а лет через сто вообще не будут знать, кто такие Кускова или Струве. И мне кажется, что лучше рассматривать экономизм не как врага, а как инструмент, который мы можем использовать. Давайте все-таки попробуем, а?

Все-таки идеологический пуризм — страшная вещь, Плеханов мигом преобразился, грудь его выгнулась, глаза метнули огонь и из ноздрей, как мне показалось, повалил дым. Усы угрожающе поднялись чуть ли не до середины лба.

— Я занят по горло партийной и литературной работой. Я не имею времени, ни права заниматься пустяками, браться за то, что иным людям может казаться каким-то новым откровением, а в действительности является обыкновенной мелкобуржуазной возней. На этом и закончим наш разговор.

Мы завершили обед в молчании и разошлись, разве что условились, что встретимся завтра и я заберу письма в Россию. Хорошо хоть руку подал на прощание.

— Черт вас дергал за язык! К чему это было злить Плеханова, подсовывая ему этих клятых экономистов! Теперь, поверьте мне, он возьмет вас на мушку, он непременно найдет у вас какие-нибудь вредные ереси, — выговаривал мне Бонч-Бруевич.

Владимир Дмитриевич, даром что был молод, к “молодым” не относился. Ему тоже досталось несколько писем и рассказ о разговоре с Жоржем, приведший его в такое возбуждение. Хотя идея общей газеты ему понравилась и он обещал свою помощь при закупке полиграфического оборудования и, что самое важное, связать меня с Лениным, который пока находился в сибирской ссылке. Но вот перед Георгием Валентиновичем он буквально трепетал.

— Нет, возражать ему никак нельзя, это выводит его из себя и он сейчас же переходит на личности!

Ладно, первый блин комом, будем капать на мозг, но я уже был уверен, что с Плехановым каши не сваришь и эта уверенность лишь окрепла на следующий день, когда мы опять встретились. На этот раз он был в сопровождении не очень опрятной маленькой старушки в разбитых башмаках. Это была Тётка — Вера Ивановна Засулич, которая невзирая на свой внешний вид и торчащие из-под шляпки пряди, показалась мне куда разумнее Плеханова. Тот сухо передал мне письма и уже собирался откланяться, как Засулич попросила еще раз изложить мои предложения, что я и сделал. Плеханов морщился, хмыкал, но некоторое время слушал не перебивая, в основном, благодаря Вере Ивановне, которая держала его под руку и время от времени сжимала ее.