Чтение онлайн

Крестьян пришло четверо. Да все в парадно-выходном виде, никаких лаптей, справные сапоги, обильно умащенные дегтем, да почти новые армяки. У одного так вообще плисовые штаны в полоску и тулуп. Расчесанные на пробор волосья, бороды лопатами, но не запущенные, а стриженные. В общем, вида вполне благообразного. Как выяснилось, утром они приехали на рынок, потом зашли в церковь и только потом сюда — ну чисто конспираторы!

Поклоны бить не стали, так, перекрестились на образа да слегка обозначили приветствие наклоном головы и молча застыли на пороге, с вопросом в глазах: какого хрена тебя надо, анженер? Ежели объегорить собрался — даже не думай, мы сами с усами.

Впрочем, настороженность слегка растаяла при виде накрытого просто, но обильно стола — гречишные блины, к ним заедки, грибочки-соленья, селедка, да вареная картошка в роскошном черном чугунке, пироги, да еще мы выставили два штофа водки. А еще больше мужикам понравилось, когда я поздоровался с каждым за руку и не чинясь пригласил рассаживаться.

Мы не торопясь разлили по первой, чокнулись сверкающими гранеными рюмками, выпили за знакомство и обстоятельно закусили. Мужики ели несуетливо, старательно показывая, что не голодны, но выставленное угощение уважают. Еще бы, городские настоящей смирновской привезли, сам американский инженер за руку поздоровался и за стол с ними сесть не погребовал.

После второй, когда все немного насытились, перешли к делу. Мы-то все обговорили заранее, и я отдал инициативу в разговоре молодежи.

— Сколько в лучшие годы урожай снимаете? — начал Савелий

— Сам-шесть, — ответил Никифор Рюмкин, двоюродный дядька Мити и старший из кузякинцев.

— Ой, не привирай, Василич, сам-пять, да и то, только раз на моей памяти было, — тут же поправил его мелкий и шебутной Давид, тоже Рюмкин.

— Ну сам-пять, — степенно согласился Никифор, — но бывало и сам-шесть.

— А сколько в образцовом хозяйстве у Мекков снимают? — продолжил Губанов.

— Сам-пятнадцать, — завистливо сказал третий из мужиков, Василий Баландин, — ну так у него и сеялки и плуги немецкие и кони нашим не чета.

— А земли сколько у каждого?

Это был больной вопрос. Три десятины ни разу не чернозема на семью — и вертись как хочешь. И вертелись — уходили в города на заработки, занимались ремеслами, землепашествуя лишь по необходимости.

— Десятины по три, некоторые еще пару-тройку в аренду берут.

— А почему так получается, что с одной вроде бы земли у вас еле-еле сам-пять, а рядом — сам-пятнадцать? — я решил что хватит ходить вокруг да около. — Причем не только здесь, вон, на Волге точно так же, у наших сам-десять, а у немцев-колонистов — сам-тридцать!

— Так то немцы! — дружно загалдели сельские. — Оне все по порядку делают! У них агроном же! Наделы большие, чересполосицы нет.

В голосах сквозило неподдельное возмущение и искрення зависть.

— А что вам мешает? — гнул в нужную сторону Савелий.

— Эка, сказанул. У нас-то полоски по десятине в лучшем случае, да каждый сам себе на уме, — возразил четвертый, самый мрачный из всех, Павел Свинцов.

— А если объединить и обрабатывать сообща?

— Так передеремся же! — хмыкнул Свинцов. — Оно завсегда так случается. Каждый же свое гнуть будет! И агронома у нас нету!

Савелий с легкой насмешкой поинтересовался у него:.

— И что, выходит вас силком к собственному довольству тащить надо?

Мужики насупились и замолкли, Никифор помял бороду и наконец выдал:

— Нда, выходит, что без начальника никак…

— Мужики, а вот послушайте, что я вам предложу, — влез в разговор и я, отставив тарелку с дымящейся вареной картошкой и показывая на Митю. — Вот вам сидит целый агроном в начальники. Это раз. Вы собираетесь в артель. Это два. Выкупные платежи я беру на себя, но только если вы Дмитрия слушаться будете и никакого раздрая у вас не будет. Это три. Мы считаем, что сам-шесть можно получить уже в первый год, на это и рассчитывать будем. Это четыре.

— А непогода? А вымерзнет или градом побьет? — загалдели кузякинцы.

— Все, что недоберете до сам-шесть, я возмещу. И вообще все возможные убытки и протори в этот год я беру на себя, но за это чтоб слушались как отца родного и никакого своеволия. Еще раза два в месяц будет приезжать ветеринар, смотреть за вашей живностью.

— Че, такой же молодой? Да что он знает? — фыркнул Павел.

— Знает-знает. А чего не знает, у своих учителей спросит.

Кузякинцы замолчали. Видимо в головах крестьян начали крутится колесики и щелкать счеты — при таком урожае можно вздохнуть, да еще если выкупные не платить…

— Не, не выйдет, — после раздумья высказался Никифор Рюмкин.

— Почему же?

— Да кулаки наши не допустят, чтобы мы из ярма вылезли. Как начнем выбираться — сразу должок предъявят и все, поминай как звали, — с этих слов Синцов, у которого были свои счеты с деревенской “элитой”, еще больше помрачнел и начал ковырять блин вилкой.

— И много деревня должна?

— Ну… я три рубля, да Никифор пять, Давид, ты сколько? Тоже пять? — долгов Павел насчитал рублей сто пятьдесят на всю деревню.

— Ладно, выкуплю я эти долги, — даже без патентных доходов такое я потянуть смогу.

В глазах мужиков плеснулось недоверие. Еще бы, что-то дядя слишком добрый, не иначе облапошить собрался. Был бы я посторонним — послали бы нахрен и все, но за меня были свой для мужиков Митя и несбыточная мечта вырваться из нищей жизни. Так что спросили они почти в один голос:

— А тебе, анженер, зачем это надо?

Выкладывать идеологически верную причину о создании строя цивилизованных кооператоров было явно неуместно, поэтому пришлось озвучить более приземленную версию.