Противостояние
Шрифт:
— Эт я вижу. А все едино дурака. В том и везение твое. Был бы старше, идейнее,
шмальнул бы я в тебя без зазрения.
Ничего себе откровенность!
— Что так? Шутишь?
— Да куда там. Правду баю, а ты вишь, дурака, и не понял.
— Не понял, — признался. — Ты ведь как отец за нами, за Леной вон. Не погнал,
когда заявились, раненного еще притащил, и вдруг «шмальнул» бы. Что так и что
мешает?
— А ты смерть торопишь?
— Нет. Понять хочу. Беспокоюсь, когда не понимаю.
— Ааа!… - старик поерзал, бороду огладил, глазами сверкнув и бросил. —
Знать, значится, хочешь, чем дышу да кто таков из себя? Ага.
— Хочу.
— Обойдешси.
— Ох, ты! Секретный такой?
— А вот такой я, паря. Я б комуняк до упору долбил, а и немчура мне, что нож к
сердцу. Вишь каку задачку жизть загогнула? И выходит, пока нечесть эта фашистска
лютует, мы вроде как и вместе. Ты знашь, чего по округе-то деится? А! То-то!.
Шваль всяка повылазила, режет да грабит без ума — фриц волю дал. Воронок-то за
разбой втору ходку имел, здесь где-то неподалеку чего-то строил. А фриц его
освободил да главой над деревней поставил. А с им дружки — волки. Микола-то,
председатель, криклив был да идеен, спасу нет. Терпеть я его не мог, сука едино
слово, курва! Шмальнул его Воронок и черт на него, а вот почто Агрипину, жену
его да сноху — молодку с ребятенком малым — то мне не принять. И Зубка с Леськой
активисткой вздернул. Тех в подполе ховали. А все едино нашли. Вытащили и
вздернули. А Леська-то, дура, дите — че с ее возьмешь? Вона, как Алена — умишко
еще с зернышко и то прокламациями забито. Пятнадцать годов от роду. Зубку на год
и боле. Было. Тоже дурака, комсомолец, едрить его… Умирать, паря, старики
должны, — качнулся к Дрозду. — А когда иначе — худо дело.
— Значит ты за молодых? — прищурился, ни грамма не веря.
— Больно просто получается, да? А мне хватит.
— Крутишь, батя. Что например власть-то нашу не любишь?
— А че мне власть-то любить? Власть оно и есть — власть. Ты в ей значится, раб,
она те хозяин. А я не раб.
— Так и власть наша не рабская.
— Ой ли? — качнул головой. — А не буду я с тобой спорить — дурака ты есть
дурака. Щеня слепой.
— Ладно, допустим. Тогда что ж ты не за немцев?
— Русский я, с казачества уральского. Понял, нет?
Саша одно понял: разговаривают они как белка с кроликом — вроде язык один, а ни
черта не понять.
— Занесло ж тебя.
— Угу. Помытарило, — в тон ответил и молчок.
— А хозяйка где? Платье-то с ее плеча Лене выдал?
— Дочкино. А где она — твою власть спросить надобно.
Тут Дрозд и понял, что к чему. Нахмурился, спросил тихо:
— Угнали?
— А то. Говорил: сиди на заимке, чую недоброе. Не, всегда неслухом была.
И взгляд в сторону, жесткий, хищный.
— Угнали.
Александр рядом сел, затылок потер: мать их. Мать!!
— Всех гребли, кто с польскими паспортами, и в вагоны. «Неблагонадежная».
Осьмнадцать годов девке!…
Лена через приоткрытую дверь последнее в разговоре мужчин услышала. В голове от
этого сумбур образовался: деда жалко, дочь его жалко, но с другой стороны,
просто так никто никого хватать и куда-то отправлять не станет. А если отправили,
значит было за что… Наверное.
Ей вспомнилась Варя Шарапова, что у них в классе училась. Отец ее был комбригом.
В тридцать седьмом, по осени его арестовали. Варя сама не своя ходила, но это
можно было понять — невозможно было понять, в чем ее винят. А винили.
Бойкотировали, учителя и то, поедом ели. Лена как могла ей помогала, за одну
парту с ней села… И тоже получила — при всем классе выговаривали, словно она
враг народа.
Ей очень хотелось пересесть обратно к Наде, но что-то упорно держало ее рядом с
Варей, заставляя вопреки разуму идти против воли одноклассников и взрослых.
Может полный благодарности взгляд Вари или ее страх, почти осязаемый, жалкий.
Лена стояла на своем, упорно общалась с Шараповой, помогала с уроками, делилась
пирожками на перемене, не давала задираться на нее и дразнить мальчишкам. А как-то
пригласила к себе в гости…
Она помнит, как посмотрела на нее Варя, как обняла, всхлипнула и жарко
благодарила… но отказалась.
Помнит, как ее саму пропесочивали на собрании, винили в пособничестве дочери
врага народа. А на вопрос Лены: в чем же винят Варвару, ответили вовсе непонятно
— в том, что она не отказалась от своего отца, врага народа, значит и она враг.
А разве это что-то значит, кроме одного — Варя любит своего отца, верит ему,