Проститутка Дева
Шрифт:
Так и Иван, он бедный страдает под этим бременем, под бременем любви к этой своей Марии Витальевне к этой Милдред…
И я, если мне не грош цена как врачу, я должна вылечить его.
И пусть я не знаю пока как, я должна стараться.
Я помню, про это свое профессиональное и этическое должен и должна, как это написано у великого Камю в его "Чуме"…
Когда кругом смерть и страх заразиться.
А врач исполняет свои обязанности, ходит к больным и помогает зачумленным, сам не думая о смерти.
А Иван болен.
Он зачумленный.
Он страдает под бременем своей страсти.
И я не должна опускаться до обид.
Я медик.
И я его люблю.
Он сказал мне эту гадость про меня и отца не со зла и не от грязных мыслей.
Он просто думал в этот момент о себе и о своей, как он ее называет, "сахарной маме".
Вот и провел такую аналогию, дескать, врач да исцелися сам! …
Вообще, мы придумали новую игру.
Вернее не игру, а способ потаённого общения в условиях работы телекамер.
Да и соседи, тоже раздражают своей бесцеремонностью, не дают посекретничать – пошушукаться, пошептаться.
Говорить по-французски нам запретил главный редактор. Ладно!
Но в условиях контракта нет ничего про то, что мы можем общаться шепотом, практически под одеялом, как это бывало в тех пионерских лагерях, куда ездили наши дедушки и бабушки, рассказывая там друг-дружке страшилки про черную комнату, про черную руку в красной перчатке…
Кстати, как бабушка рассказывала, хорошо им было в этих пионерских лагерях. А вот папам и мамам уже не пришлось такого изведать – чтобы в палате на тридцать мальчиков или на тридцать девочек в полной тиши рассказывать до двух часов ночи про духов подземелья, а потом вдруг броситься команда на команду подушками друг дружку молотить или встать под утро и вымазать всех зубной пастой…
Папы и мамы уже на министерских дачках росли и в пионерские лагеря не ездили…
И вместо рассказов про черную руку в черной комнате, смотрели по видику "Кошмар на улице вязов"…
Фредди Крюгер по телику, он, может, и сильнее впечатляет, но романтизма все же поболее будет у бабушек с их ночными бдениями в общей палате.
Так что, секретничать мы с Иваном по бабушкину рецепту научились. Ложились голова к голове и наволочкой, снятой с подушки, накрывались.
Так я Ивану и про папу рассказала, как он переживал после того, как его с работы сняли, и про то, как мы с ним в детстве дружили и везде ходили.
А Иван мне про свою, про эту рассказал.
4.
Из студии выходили довольно часто.
К зубному, к гинекологу, да и просто на прогулку, подышать.
Соблюдали, разумеется, правила конспирации, чтобы зрители шоу никого из своих кумиров на улице не засекли.
Но особенно часто выходили в тамбур – на инструктаж и на накачку-прокачку. И на правёж.
Инструктаж, накачку и правёж проводили с ребятами и врио, и гендиректор Борщанский, и Алина Милявская и особенно – Константин Петрович. Этот очень любил своими творческими потенциями похвастаться. И заодно с Нежкой и с Шапо о сексе побеседовать.
Но случалось, что и не вызывали на правёж-инструктаж, а наоборот, кто-то из участников шоу, а то и все вместе просили встречи с режиссером или с руководством канала.
Такое бывало.
Кто-то на кого-то жаловался, или просто просил сводить к врачу или чего-нибудь особенного из еды-питья…
Но тут такое дело было, Иван потребовал встречи с отцом. С Анатолием Борщанским, с генеральным директором "Нормы".
Все сразу напряглись, как сеть на триста шестьдесят, уж больно Иван категорически папашу своего потребовал.
А Борщанский, тот тоже с норовом, ему уже утром сказали, что сынок его видеть желает, а тот – хоть бы хны!
И всего-то езды от Останкино до гостиницы "Космос", где студии в трех смежных номерах оборудовали, всего-то езды десять минут, так нет! Борщанский-старший целый день паузу выдерживал, характер показывал. Сперва полдня в офисе тусовался, потом обедать в Славянский базар ездил. Потом сиесту** себе устроил, куше-дормир авек зи-зи***, и только к семи вечера заявился в студиях.
Там этот исторический разговор отца с сыном и произошел. ** двухчасовой послеобеденный пререрыв в странах западной Европы ***с фр. букв. "лежать-спать с любовницей" …
После беседы с сыном, которая проходила тет-а-тет в переговорной, Борщанский-старший, ни с кем не пожелав разговаривать, хотя тут его пытались подловить и врио с какими-то своими вопросиками, и Милявская с бумажками на подпись, Борщанский всех решительно отверг и, прошагав к лифту, бросил только в мобильный своему шоферу, дожидавшемуся его внизу: "Заводи бибику, уезжаем в Усово"…
В Усово по Рублевке у Борщанского дача была. Вернее, коттеджик на тридцати сотках – с кортом и с крытым бассейном в оранжерее ботанического сада с кусочком натуральных островных джунглей: цветами Альбина-Регия и ручными попугаями ара…
В машине Борщанский крепко задумался.
Поднял стекло, отделяющее его от водителя, открыл бар. Налил себе виски.
Ничего себе сыночка вырастил!
Сын безжалостно ему все счета выкатил к оплате.
Ты меня матери лишил.
Ты меня в сексуально перекошенного урода из-за этого превратил.
Ты, лишив меня матери, сам мной никогда не занимался.
А знаешь, зачем я сюда на шоу пошел?
Чтобы денег заработать и от тебя, от сволочи скрыться, уехать от твоего счастья, что ты мне дал, взамен матери.
Твоё МГИМО мне мать заменило?
Думаешь, заменило?
Я из-за твоей опеки уродом стал, меня из-за этой тобой организованной биографии на старых женщин тянет, а не на девчонок, вот чего ты добился.
Где моя мать?
Думаешь, я ее сейчас поеду искать?
Но дело все в том, что всякая ложка нужна только к обеду…
Начну встречаться с матерью сейчас?
А она мне нужна была тогда, когда мне было и два и три и четыре годика.
А ты сам где был в это время?