Пророк
Шрифт:
Карл всего на миг задумался, потом кивнул.
– Да, считаю.
– Да неужели?
– Мама была эгоисткой, ты был эгоистом. Ты думал только о своей карьере, а она думала только о том, как бы не дать тебе - или любому другому мужчине сесть ей на шею.
Джон открыл рот и уставился на сына.
– Тогда зачем спрашивать?
– Причина в этом?
– Да.
– 0'кей.
– Я так понимаю, ты обстоятельно обсуждал эту тему со своей матерью.
– Ее зовут Руфь.
– Ладно... Руфь.
– Должно быть, ты не особо хорошо к ней относишься. Теперь Джон взбеленился. У него с языка сорвалось ругательство.
– Что ты сказал?
– Я сказал...
– Джон немного сник.
– Извини...
– Но потом он вдруг снова разозлился.
– И с какой стати я должен извиняться перед тобой? Ты сам-то слышишь, как ты разговариваешь последнее время?
– Эй, я все еще грешник! Я не разговаривал с Богом, как ты!
Джон собирался было парировать и уже набрал воздуха в грудь, но потом сдержал готовые вырваться слова, протяжно выдохнул и просто улыбнулся, покачал головой, опустив глаза, и на миг задумался. Потом он поднял взгляд.
– Ладно, Карл. Ты хочешь найти со мной общий язык? Хочешь быть честным? Тогда скажи мне одну вещь. Когда ты разбрызгивал здесь краску вчера вечером, ты о ком думал?
Карл улыбнулся.
– О себе.
– Значит, ты думал не о бабушке с дедушкой и их уютной маленькой мастерской, не о неприкосновенности их собственности и не о том, как должен вести себя человек в гостях?
– Нет... я ничего не соображал от ярости.
– И прежде чем Джон успел прокомментировать его слова, Карл добавил: -Но, как я уже сказал, я грешник. Я совершаю подобные поступки.
Джон обвел взглядом помещение - словно недоуменно переглянулся с инструментами и станками.
– Тогда послушай... дай другому грешнику маленькую поблажку, а?
– Карл не нашелся что ответить, поэтому Джон продолжил: - Я грешник. Конечно... я грешник и совершаю греховные поступки. Это первый факт, который необходимо признать, когда встречаешься с Богом, - иначе ты нечестен.
– Джон поднял глаза к потолку.
– Ты больше не можешь оставаться подобием того портрета. Хорошая работа, между прочим.
Карл посмотрел на телеведущего под потолком - по-прежнему хладнокровного, собранного, безупречного, профессионального.
– Меня тошнит от этого портрета.
– Ну конечно, и мы оба знаем почему. Поэтому просто постарайся заставить Бога поверить в изображенного там человека. Не зацикливайся на этом образе! Бог видит его насквозь. Он знает, кто ты такой на самом деле, поэтому ты тоже можешь полностью раскрыться и быть честным перед самим собой.
Карл посмотрел на портрет, потом на отца, а потом вернулся к невыясненному вопросу.
– Так... что ты думаешь о Руфи?
– Я думаю... В первую очередь я думаю, что не хочу говорить о ней.
– Что ж... она тоже не много говорит о тебе. Но ты ненавидишь ее?
– Нет, ни в коем случае.
– Ты все еще любишь ее?
Джону пришлось прислушаться к своим мыслям, своим чувствам.
– Тогда я не сомневался в том, что люблю Руфь. Но сейчас, оглядываясь в прошлое, я могу сказать, что себя я любил больше. И теперь... теперь я просто не знаю, как мне следует относиться к ней. Если любовь означает только чувство, то она ушла безвозвратно. Если любовь означает обязательства перед другим человеком, то их у нас никогда не было.
– А меня ты любишь?
Джон несколько мгновений обдумывал ответ, прежде чем дать его:
– Возможно, ответ тебе не понравится, но едва ли он удивит тебя.
– Валяй.
– Я всегда любил тебя, Карл. Если брать слово "любовь" в самом широком смысле, самым общим планом, я люблю тебя и всегда любил. Но когда рассматриваешь вещи в узком, конкретном смысле слова, все начинает рассыпаться. Покуда любовь - это чувство, я всегда любил тебя, без вопросов. Но если любовь - это обязательства... Ты сам знаешь ответ. Себя я любил больше.
– Джон хотел удостовериться, что Карл понял его.
– Ну как... ты понимаешь, о чем я говорю?
Карл сморгнул слезу.
– Да.
Джон опустил глаза на беспорядочно разбросанные на полу деревянные детали.
– Я не знаю. Наверное... нет, не наверное, а точно... я всегда сожалел о вещах, которые мы с Папой оставили недоделанными, недосказанными, непрочувствованными. Мы оба упустили что-то, возможно... возможно, самое замечательное, понимаешь? А теперь...
– Сильные чувства - любовь к сыну захлестнули сердце Джона.
– Я просто не хочу, чтобы мы с тобой тоже потеряли это.
– Он вытер глаза и несколько раз глубоко вздохнул, стараясь справиться с волнением. Но не смог. Тем не менее он продолжил: - Карл, ты просто должен простить меня... пожалуйста... прости меня, и давай начнем все сначала. Давай...
– Он не мог найти нужных слов.
В поисках ответа Карл перевел взгляд на деревянные детали на полу.
– Давай построим лодку.
20
Так, посмотрим... 19202, Н. И. Барлоу. Ага", - Лесли помнила этот квартал с дорогими домами и чистыми мощеными улицами. Она была там с год назад: тогда ураганом повалило несколько деревьев, которые упали на провода электропередачи, автомобили и крыши. Одна огромная ель при падении едва не проломила крышу особняка в стиле эпохи Тюдоров - она расплющила в лепешку "мерседес", припаркованный на подъездной дороге. Ущерб от урагана оценивался в крупную сумму - отличный репортаж для вечерних новостей.
"Ладно, доктор Деннинг, если вы мне не позвоните, я сама доберусь до вас".
На самом деле Лесли прождала звонка от доктора Деннинга всего полдня: она была слишком взвинчена и возбуждена, чтобы ждать дольше, ничего не предпринимая. Она должна поговорить с этим парнем, должна узнать что-нибудь что-нибудь существенное, и желательно до понедельника. Еще одна самодовольная улыбка Тины Льюис, в ответ на которую Лесли не сможет предъявить что-нибудь действительно сокрушительное типа подлинного заключения патологоанатома - и ее решение уволиться станет окончательным. С другой стороны, если она сумеет раздобыть информацию, подтверждающую правоту Брюверов и ее собственную, тогда - о-го-го!
– работа репортера снова покажется ей стоящим делом.