Проклятый
Шрифт:
Коршун полетел за голубкой, а медведь понесся в стороне, не выпуская из виду насильника.
– Стой! Догоню – хуже будет! – вопил Сокольник.
Как ни неслась Наталья, он настигал. Мелькали деревья, кусты, корни цепляли за ноги. Отрезая путь к спасению перед девушкой взметнулась стена дубов, оплетённых шиповником, загибающаяся подковой. Птица не пролетит, мышь не проберется, настолько тесно переплелись ветви. Ловушка!
Нежное создание рухнуло на землю, водопады слёз потекли по щекам. Она ждала бесчестья, со страхом наблюдая за насильником. Тот медленно подходил, изуверски изогнутые губы, лишали даже надежды на пощаду.
– Молодец! Хорошее место нашла. Здесь нам никто не помешает.
Он бросился на неё, разорвал сарафан, впился зубами в упругую грудь.
– Не надо. – Простонала она.
Сокольник свирепо ударил по лицу, разбив девушке скулу в кровь.
– Заткнись! – Он развернул её, задрал подол, обнажив аккуратные половинки. Жадные пальцы принялись похотливо мять их.
Наталья разрыдалась.
Вдруг, заглушая лесные звуки, по ушам ударил крик, пальцы оторвались, на спину плеснуло тёплым, липким. Она обернулась и узрела Сокольника с окровавленной шеей, дергающегося в конвульсиях а на его глотке сомкнулись зубы получеловека–полумедведя. Зверь поднял красную от крови морду, зарычал. Тягучая красная капля упала с его губ на траву. Холодный блеск глаз цвета тёмного булата пронзил все её существо. Наталья вскрикнула, потеряла сознание…
Бэр пришёл в себя, показалось нехорошо вспоминать обнаженную грудь безукоризненной формы – удивительно. Когда девки лезли в озеро к братьям, он с удовольствием пялился на молодые тела, проступающие сквозь мокрые рубахи, даже голая Заря не вызывала смущения, а Безкосая…
Послышался стук множества копыт. Просвистевшая стрела впилась в тушу кабана, болтавшегося на плече Бэра. Всю весь облетел истошный девичий визг:
– ХАЗАРЫ!
Прямо на братьев хрипя, нёсся огромный зверь с таким же чудовищем на спине: страшно оскаленное лицо, копьё, вопли. Конские копыта вырывали комья земли, бросая их навстречу солнцу. Бэр уже встречался с этими кочевниками и знал, чего они стоят. Не раздумывая, швырнул тяжёлую тушу.
Конь пронёсся дальше, всадник всё ещё вопил, но уже на земле, придавленный тяжелым кабаном, а к его шее неслась секира человека-медведя. Хруст, треск разрываемой плоти, фонтаном забило красное, и, обагрённый чужой кровью, словно упырь, Бэр кинулся навстречу дикому воинству. Коромысло полетело в пыль – Волк выхватил дубину и бросился на помощь брату. Осторожно спрятав мать в придорожные заросли, Лис достал лук, набросил тетиву и, вспомнив стрельбу старшего брата, принялся метать стрелы. Хазары не кольца – можно попасть и с двух сотен шагов, а тут, куда ни брось взгляд – всюду кочевники, мечущиеся словно языки пламени. Чёрное оперение несло стрелы туда, где их не ждали: в шеи, глаза, уши, можно было просто стрелять в мечущиеся силуэты, славянский лук пробивает даже булатный доспех, но младший брат кичился метким глазом, и сильной рукой – стрелы прошивали головы насквозь. Два десятка тел лежали, нанизанные на тонкие древка. Лис поднял ближайшее хазарское копьё и ринулся к братьям.
Втроём они подрезали жилы коням и безжалостно рубили свалившихся с сёдел хазар. Их окружили, старались достать копьями, впрочем, без особого успеха, теряя и теряя людей. Полсотни оставшихся кочевников бросились по селению. Рубили всех мужчин. Врывались в дома, оттуда доносился грохот бьющейся посуды, девичий визг, предсмертные хрипы.
Толпа около братьев начала редеть. Мощный запах крови и внутренностей кружил голову не хуже медовухи. Пыль под ногами превратилась в красную грязь и сапоги скользили, как по льду. Дома с ужасом смотрели на бойню, в которой скот и мясники поменялись местами.
В глазах Бэра потемнело – хазар срывал платье с Натальи, а на её лице расплывался кровоподтёк. Страшный рёв заставил скворцов взмыть в небо и умчаться подальше в поле. Кочевник почувствовал, как волосы на затылке начинают отрываться вместе с кожей, а на горле, рассекая беззащитную плоть, сомкнулись страшные зубы. Фонтан крови обдал лежащую девушку. Ещё живой человек, скрюченный предсмертной судорогой полетел в гору трупов.
Наталья потеряла сознание от ужаса. Она поняла, кто спас её от Сокольника, поняла что, такой кроткий и застенчивый рядом с нею, Бэр на самом деле кровожадный зверь, способный в любой миг забрать её жизнь, а не человек. Он стоял красный с ног до головы: русые волосы, волчовка, волосы на груди и руках – всё слиплось от крови. Глаза цвета тёмного булата вновь обожгли её холодом смерти.
На весь напала сотня конных хазар. Живым не ушёл ни один. Десяток побили мужики, ещё две дюжины прошили стрелами. Один упал с обезумевшей лошади и сломал шею. Остальных убили братья. Место, на котором они сражались, окружил вал из изуродованных тел. Красная жижа не успевала впитываться, и под ногами чавкало и разбрызгивало густые капли. Словно в отражение творившегося на земле, небо разыгралось кровавым закатом с алыми рукавами облаков. Среди тел братья нашли тяжело раненого отца, копьё пробило грудь слишком близко от сердца.
Лучина едва освещала тёплую избу, бледное лицо Анисима, укрытого шкурами, его жену и сыновей. Волк и Лис стояли в мрачном молчании, а Бэр, умеющий лечить не хуже деда, помогал матери менять повязки. Он, как и дед, владел волхвовским искусством исцеления прикосновением руки, но не такие тяжкие раны.
Веки раненого, дрожа поползли вверх. Хриплым, словно надтреснутый колокол, голосом он произнёс:
– Сыны мои, вот и смертушка моя близко. Видать не судьба мне внуков увидеть.
– Отец! – В один голос, едва не крикнули братья.
– Обождите. Выросли вы сильными и добрыми, но в деревне вас страшатся. Поэтому слушайте мой наказ. – Анисим закашлялся, выплюнул комок спёкшейся крови и закрыл глаза – даже блеклый свет лучины казался слишком ярким, терзал. – Не начинайте драку первыми и не убивайте без необходимости. Не обижайтесь на оскорбления, люди, не имеющие силы, всегда остры на язык. И заботьтесь о матери с дедом. А теперь вынесите меня из избы.
Братья, едва сдерживая рыдания, подняли лавку с лежащим на ней отцом и понесли на улицу. Пусть он полюбуется на звёздное небо. Человек перед смертью должен видеть красоту, тогда и умрёт тихо, без мучений.
Ночь смотрела колючками звёзд на опалённую злобой деревню. Словно в траур по погибшим, она облачилась в свои лучшие одежды, щедро осыпанные серебром и драгоценными каменьями, даже грязные пятна облаков уплыли за виднокрай, гонимые вечерним ветром. Молчали обычные для весны создания: лягушачий хор не резал слух своим нестройным ором, сверчки не выводили трели, не пели птицы, даже природа сохраняла траурную тишину.
– Сожгите меня на рассвете. – Сказал Анисим на последнем вздохе.
Весь остаток ночи братья складывали костер у лесного озера. Зеркальная гладь воды отразила братьев, несущих тело отца, его сменил полыхающий костёр и метнувшаяся в него женщина. Огонь с жадным рёвом пожирал волосы, одежду, живую плоть.