Прикосновение
Шрифт:
– Мама! Как вы могли? Выходит, мы двенадцать лет праздновали не мой День рождения?!
– Ну, какая разница-то?
– Для меня – есть разница, это мой День, мне его ДАЛИ…
– Что за чушь, Саша, ты несёшь? Никто тебе не мог его дать, нет никого на белом свете, кроме нас с папой…
– Мама! Я сомневаюсь, моя душа возрадовалась этому Дню…
– Какая ещё «душа»?
– Мама! Я уже большой! Всё понимаю – у нас есть душа, я её чувствую!
– Сынок, глупости это всё!
– Мама! Не глупости, и я больше не желаю в это верить! Душа бессмертна, и мы принадлежим Кому-то…
– Что? Ещё скажи, что Бог есть на свете…
– А почему нет?
– Ну, сынок, этого я от тебя не ожидала услышать! Где же ты таких «знаний» набрался? У наших баптистов?
– Я с ними не дружу. Когда они проходят мимо наших домов, в свою церковь, мы с пацанами обзываем их «богомолами».
– Ну, зачем же так? Они просто отстают от нашего коммунистического общества, от идей нашей партии, в которой я состою…
– Мама! А если Бог, на самом деле, существует?
– Ты опять за своё. Выбрось это из головы!
– Мама! С этого года мой день рождения я буду праздновать двадцать первого декабря!
– Вот этого ещё не хватало! Будешь праздновать – как записано у тебя в свидетельстве о рождении – второго января!
– Нет, мама. Мой день рождения – двадцать первого декабря, и только в этот День я буду его праздновать.
– Этого не будет, Саша, потому что праздничный стол я тебе буду готовить второго января.
– А я не буду ничего есть с него! Это не мой День…
– Так, я всё сказала.
Я тогда очень обиделся на маму. А про «Голос» забыл, думал – сам себе сказал…
Всё как всегда, каникулы быстро пролетели, и снова школа, новые преподаватели, новый классный руководитель, я чувствую, как мы все повзрослели: уже не те беззаботные дети, которые на переменах отдавались целиком игре, не обращая ни на кого внимания, не ловя чьих-либо взглядов, но время изменилось, и изменились мы – девочки на переменах собираются в компанию и обсуждают нас, мальчишек, мы в свою очередь – их, подшучивая над ними, заигрываем; девчонки, однако, более раскрепощённые, легко находят с нами контакт…
Перемена. Мы сбиваем друг друга с бума – это лежащий на метровых столбах четырёхугольный брус; два участника, балансируя на нём, пытаются сбить друг друга руками, оставшийся на брусе стоять – победитель. Я сбиваю с бруса своего одноклассника, Андрея, и жду следующего участника. Им оказался мой друг «Пушкин». Он имеет преимущество: телосложением он крупнее меня, и почти на голову выше ростом.
– Санёк! Ты проиграешь, спрыгивай лучше сам, чем я тебя сброшу…
– Вова! Не льсти себе, рост ведь это не главное. Ловкость, хватка рук, устойчивость…
– Да, в борьбе я тебе всегда проигрываю! Но на буме – ни за что, у меня руки длиннее!
Улыбаясь в ответ, я приготовился к поединку. Пушкин мнётся, покусывает губы, видно, очень хочет взять у меня реванш – попадает вскользь мне в плечо, я уворачиваюсь, Пушкин не успевает вернуться в исходное положение, как моя рука настигает его и попадает в грудь, он не удерживается на брусе – летит вниз…
– Санёк! Давай ещё раз, я соскользнул!
– Хорошо, давай ещё раз…
Пушкин неуверенно взгромоздился на брус, во взгляде просматривается какая-то потерянность, но и огромное желание победить любой ценой. После обмена ударами Пушкин, в полёте спиной вниз, хватается руками за воздух, и тут попадается под его руку алый пионерский галстук, развевающийся на моей шее, он машинально хватается за него и увлекает за собой меня; я лечу лицом вниз, так всё быстро происходит, что я не успеваю выставить вперёд руки, моё лицо с грохотом встречается с земной поверхностью, состоящей преимущественно из гравия – один из камешков попадает мне между зубами и ломает передний зуб пополам.
– Ты что, Пушкин?!!
– Саня! Извини, я не хотел, я нечаянно…
Я отряхиваюсь, чувство боли переполняет меня, рука невольно прикрывает рот, я спешу к умывальнику, не обращая внимания на взгляды стоявших вокруг одноклассников – невольных свидетелей случившегося, спешу! Навстречу мне быстро идёт директор школы, Людмила Филипповна.
– Хриспенс! Подойди ко мне, пожалуйста! Я всё видела, покажи лицо…
Мне не нужно жалости, я убираю взгляд, чтобы не брызнули слёзы, но обида переполняет мою душу, ещё искра – и эмоции пойдут через край…
Людмила Филипповна нежно коснулась рукой моего подбородка:
– Ну же, Саша, покажи лицо!
Наши глаза встречаются, хотелось бы увидеть себя, но влажная пелена не позволяет мне разглядеть в её глазах свое отражение.
– Саша, всё хорошо! Шрамов не будет, врачи оденут на зуб коронку, ты, главное, не расстраивайся…
Мне не хочется отвечать, кажется, будто открою рот, и слезы польются ручьем, я только согласно киваю головой…
– Саша, где твоя сумка? Я тебя отпускаю домой, выздоравливай!
В больнице, куда мы пришли с мамой, зубной врач, быстро осмотрев меня, заключил:
– У вашего сына ещё не окончательно сформировались зубы, всё ещё, так сказать, в процессе роста, из-за этого придётся с зубом подождать, иначе навредим другим зубам…
– Но как же ему ходить в школу, общаться со сверстниками?
– Извините, ничего не поделаешь, придётся потерпеть и с этим смириться.
Я стеснялся, конечно, и на долгое время ушёл в себя, старался улыбку сдерживать, не показывая зубы… А посещений таких шумных мероприятий, как школьные дискотеки – избегал, желая остаться в стороне и быть незаметным.
Но чем больше я старался остаться незамеченным, тем больше внимания к себе привлекал, так однажды, стоя в сторонке и общаясь с друзьями, я посматривал, как танцуют ребята с девочками, и неожиданно почувствовал на себе чей-то любопытный взгляд, я присмотрелся: это была Даша, моя одноклассница, высокая, стройная девочка с густой длинной косой моего любимого каштанового цвета; она разговаривала с подружками, не сводя с меня глаз, я посмотрел на неё ещё раз, казалось, что я тону в её взгляде. Она улыбнулась, я смущённо отвел глаза, понимая, что все еще испытываю чувства к ней: ещё в третьем классе я любил её тайной любовью; но в то время со мной пыталась дружить Инна, белокурая длинноволосая красавица.