Чтение онлайн

Именно среди народов, следующих Первой этической системе, возникает агрессивный национализм, то есть ненависть и отвращение к другим народам (даже тем, которые не сделали лично им ничего плохого). Они верят, что все, кто ведет себя иначе, чем они — дурные люди, заслуживающее презрения или ненависти. И это презрение или ненависть не остаются просто "чувствами про себя": такие народы считают себя вправе обходиться со всеми остальными как угодно, — если, конечно, на это хватает сил и позволяет обстановка.

Такое отношение к другим может показаться аморальным. На самом деле это следствие одного из видов морали. Разумеется, с позиций какой-нибудь другой этической системы подобный агрессивный национализм кажется дикостью и варварством. (Например, с позиции Второй этической системы можно, конечно, презирать других про себя, но нельзя же их грабить и убивать, пока они же не сделали тебе ничего плохого.)

С другой стороны, люди, ведущие себя в некоторых отношениях так же, как представители данного народа, могут вызвать у них нечто вроде уважения, даже если те люди причинили им зло. Сам факт подражания оценивается положительно и вызывает понимание. В этом плане поучительны истории войн, которые более развитые нации на протяжении веков вели с такими народами. Очень часто противник, демонстративно берущий на вооружение какие-то модели поведения, свойственные подобному народу, вызывал больше понимания, чем даже союзник, но действующий иначе. Не стоит, однако, обольщаться этим. Демонстративная симуляция некоторых элементов поведения, свойственных этим народам, нисколько не увеличивает взаимопонимание между ними и всеми остальными. Реальная разница в этических системах остается, и она все равно проявится в самый неожиданный и неподходящий момент.

Теперь поговорим о понятии свободы, как оно функционирует в рамках Первой этической системы. Если справедливость определяется через подражание друг другу, то свобода выглядит как право на произвол.

Это может быть выражено примерно в таких выражениях: "Делай то же, что и все — зато все остальное можно!" Это значит, что, пока ты исполняешь некоторый обязательный минимум (то есть подражаешь окружающим в некоторых важных для общества делах), ты волен делать все остальное как угодно и сколько угодно: общество этого не замечает.

Это не такая тривиальная мысль, как может показаться на первый взгляд. Существуют общества, в которых действует другое понимание этого вопроса: "Делай то, что разрешено, а все остальное делать нельзя". (Таковы, например, традиционные общества, живущие в рамках Второй этической системы.) Границы разрешенного могут быть куда шире — зато и ограда, отделяющая от запрещенного, прочнее.

Со стороны это общество кажется крайне жестким в одних отношениях и крайне свободным в других. Эта свобода выражается в виде разгула и произвола — везде, где это только можно устроить. Эта свобода включает в себя право на насилие и бесчинство, если только это насилие совершается всеми коллективно. В общем, это та самая свобода, которой могут похвалиться разбойничьи шайки: не столько «свобода», сколько «вольность». Интересно, что к области произвола относятся и взаимоотношения с властной сферой. Как уже говорилось, в обществах такого типа лидер не столько приказывает, сколько показывает личным примером, что именно нужно делать. Отчужденное «управление» с помощью приказов и распоряжений вызывает недоверие и нежелание подчиняться — так же, как и слишком значительные различия в поведении лидера и народа. В идеале этих различий вообще не должно быть. Лидер в среде подобного народа — воистину "первый среди равных". Ничего «демократического» в этом нет. Положение лидера в этом случае — это положение вожака в стае. Он имеет право задавать модели поведения, вести остальных за собой — но это только пока он постоянно демонстрирует, что является "самым-самым".

Со стороны (особенно с точки зрения представителей других цивилизационных блоков) такого рода отношения могут показаться действительно свободными. Периодически возникает увлечение образами "благородных разбойников", "вольных цыган", "маленьких, но гордых народов" и т. п. Причина тому — слабое знакомство с реальной жизнью такого рода коллективов и той жесткостью и нетерпимостью, которая существует внутри них. [55]

Общества, функционирующие в рамках Первой этической системы, можно назвать закрытыми. Они лишены механизмов саморазвития и исторической памяти. Это не значит, что они являются абсолютно неизменными. Общество может оставаться неизменным только в том случае, если оно активно сопротивляется всем изменениям, в том числе случайным и малозаметным, а для этого необходимо иметь историческую память и какой-то образ "идеального прошлого". Общества Первой этической системы могут меняться, но незаметно для себя. Такие перемены, кстати говоря, могут быть достаточно быстрыми. Но они всегда вынуждены, инерционны, — в лучшем случае они происходят как попытки приспособления к меняющейся среде. Другое дело, что именно приспосабливаться общества такого типа могут и умеют, причем даже лучше, чем другие.

В настоящее время общества, основанные на Первой этической системе, не играют сколько-нибудь заметной роли в мире. Первая этическая система остается уделом отставших в своем развитии народов, иногда — социально-этнических «низов» многонациональных обществ. Но это вовсе не означает, что "исторический проигрыш" Юга является окончательным.

Я не должен вести себя по отношению к другим так, как они не ведут себя по отношению ко мне.

Не поступай с другими так, как они не поступают с тобой.

Я не должен делать ничего такого, чего не делают другие.

Это этическое правило кажется мало отличающимся от предыдущего. Добавление в обе части формулы двух отрицаний вроде бы ничего не меняет. На самом деле разница есть, и немалая.

Именно это правило может быть сформулировано в виде "золотого правила морали": не делай другим того, чего не хочешь себе. Эту фразу, знакомую всем нам с раннего детства, сочинили на Востоке. Впрочем, в этой фразе есть одно слабое место: оно — в слове «хочешь». На самом деле имеется в виду, что нельзя делать с другими того, чего они с тобой не делают (хочешь ты этого или нет).

Вторая этическая система не требует прямо, чтобы человек был как все. Тем не менее она существенно ограничивает его оригинальность и инициативу, поскольку запрещает ему поступать иначе, чем другие. На первый взгляд может показаться, что в обоих случаях имеется в виду одно и то же. На самом деле активное требование делать то же, что и другие, является куда более жестким, чем пассивное требование не делать того, чего не делают другие, поскольку оставляет человеку возможность хотя бы не участвовать в том, что ему не нравится. Это не очень большая свобода, но это все-таки свобода.

Итак, система пассивного подражания (как еще можно было бы назвать вторую этическую систему) принципиально консервативна. Она может эволюционировать только в сторону сужения сферы допустимого поведения, отбора (из всего возможного спектра действий) наиболее приемлемых. Это значит, что культура такого общества является консервативной (то есть подавляющей свои возможности ради сохранения традиции). При этом традиционность такого общества только нарастает с течением времени, поскольку сфера допустимого поведения неуклонно сужается. Происходит это так. В начальный период существования такого рода общества можно делать многое или почти все. Некоторые люди, однако, отказываются участвовать в некоторых делах, которые им (по разным причинам) не нравятся. Такое поведение (в рамках Второй этической системы) вполне допустимо. С другой стороны, если их пример будет заразителен и достаточно много людей тоже перестанут совершать эти действия, это начинает давить на все общество в целом: согласно логике Второй этической системы, раз уж много людей не поступает каким-то образом, значит, в самих этих действиях есть что-то нехорошее и делать так не следует.

Итак, общества, основанные на Второй этической системе, не являются совершенно неизменными: если их предоставить самим себе, они медленно коллапсируют, схлопываются, ставя все более жесткие рамки человеческому поведению.

В учебниках по истории такие культуры называются "традиционными". При рассмотрении их истории очень важно не сделать одной типичной ошибки, а именно напрашивающегося предположения, что эти общества всегда были такими, какими мы их видим сейчас [56] — несвободными, замкнутыми, скованными репрессивной моралью и отягощенными множеством бессмысленных запретов и предписаний. На самом деле в период расцвета этих обществ в них имел место определенный прогресс. Особенно замечательными были те моменты в их истории, когда культура уже отфильтровала и отсекла наименее приемлемые виды поведения, но еще не сузила границы допустимого слишком сильно. Расцвет классической Индии или древней Персии приходился как раз на такие моменты.