Последнее лето
Шрифт:
– Прошка! – позвал привратник. – Господа кабинетик просят! Приготовь!
– Ладно! – отозвался выглянувший из зала «человек» [48] в несвежем переднике, повязанном под грудью. Сразу было видно, что «Попугай!» – трактиришко третьего разряда. Да ладно, не жить ведь здесь, а только дело сделать!
Гаврилов вернулся к пролетке, заплатил извозчику и помог выйти стройной даме в сером, изрядно помявшемся, но все-таки весьма элегантном туалете.
«Ясно-ясно, куда и зачем пошли», – подумал, глядя на парочку, извозчик, который очень хорошо знал ночные нравы Рождественской улицы.
48
Так окликали лакеев в трактирах и ресторанах. (Прим. автора.)
«Наверняка мужик решил, что мы тут блудодействовать станем, – усмехнулся проницательный Гаврилов. – Ну и дурак, есть дела поважнее!»
– Я правильно поняла связного – что-то случилось? – спросила Инна Фламандская, ибо дамой в сером была она.
Гаврилов подумал – сказать ей про Бориску? Да нет, не стоит, реакцию женщины предсказать невозможно. Потом.
– Есть свои сложности, – сказал он. – Я еду с вами в Москву, будет время поговорить позднее. Кстати, меня зовут Данила Ильич.
– Да? – Она повернула к нему точеный профиль. – Приятно познакомиться, Данила Ильич. Неужели дела настолько плохи?
– Потом, все потом, – отмахнулся Гаврилов. – Прошу вас сюда.
– Попугай? – удивилась, глянув на вывеску, Инна. – А почему с восклицательным знаком?
Гаврилов только ухмыльнулся: сразу видно, цветок сей рос не на родной почве!
Их через накуренный зал провели в чистенький кабинет. Идя через зал, Инна часто дышала – не по нраву, видать, амбре пришлось! – а войдя в кабинет, воскликнула со смешком:
– Ой, какой маленький диванчик!
«Да ведь я тебя сюда не для того привел!» – едва не вскрикнул Гаврилов, однако сумел сдержать шквал раздражения.
– Помню, – мечтательно пробормотала Инна, – в «Дононе» мне приводили двух красавцев из цыганского хора. Вот там был диван так диван, мы легко умещались на нем втроем…
«Кто про что, а курица про просо», – философски рассудил Гаврилов и сдержанно сказал:
– К сожалению, у нас не очень много времени до поезда. Поэтому тянуть не будем. Я пока выйду в игорный зал, а вы закажите что-нибудь на ужин себе и мне. Мне что полегче, пожарскую котлету, что ли, огурцы парниковые и пирожное, а себе что будет угодно.
– Полегче? – изумленно воззрилась на него Инна. – Это вы называете – полегче? На ночь? А еще доктор!
– Ничего, это самое легкое из здешнего меню. Я ведь мог попросить запеченный окорок – здешнее особенное блюдо, пальчики оближешь! – усмехнулся Гаврилов, выходя, и пожалел, что нельзя держать с кем-нибудь пари на то, что закажет себе Инна.
Вообще, он был по натуре игрок и поэтому с удовольствием прошел в зал, где стояли зеленые столы.
Конечно, той священной тишины, которую можно наблюдать в серьезных клубах, здесь он не застал. Потные лица, дым сизыми слоями, тяжелое дыхание, крутой перебор словес… И этот божественный звук – шелест карт и магические заклинания:
– Сдавайте… ваша карта… туз… каре… ставки сделаны… биты… делайте ставки, господа!
Гаврилов с трудом отвел взгляд от стола и пробежал глазами по лицам играющих. Того, кто был ему нужен, не нашел и перебрался в другой угол зала, где играли в вист. Здесь в ходу была уже другая лексика:
– Полвиста! Мизер! Распасовка! Прорез! Девятерик! А вы потише, что это вам, детский трельяж, что ли…
Ага, вот он.
Гаврилов несколько мгновений смотрел на молодого, очень бледного человека с моноклем в глазу, который задумчиво приложил палец к губам, посмотрел в свои карты и решительно сказал:
– Прикупаю!
– А я пас, – сказал другой.
– Ну так ложись, – велел вистующий, и игрок открыл карты.
Молодой человек снова задумчиво прижал палец к губам…
Гаврилов понаблюдал еще некоторое время и вышел.
Взглянув на стол перед Инной, он с трудом подавил нервический смешок: конечно, несостоявшееся пари было бы им выиграно вчистую. Интересно, Инна поделилась окороком с кем-нибудь из соседнего кабинета или, может, с лакеем? Не могла же она столько съесть за какие-то четверть часа!
А вот и котлетка пожарская! И фунтичек такой розовенький сверху, красивенький такой, жаль, съесть его нельзя, он бумажный, зато можно съесть и сочную котлетку, и сухарики желтые, сквозящие маслом, и картофель жареный, и грибной соус… Эх, кабы можно было жизнь прожить, вкушая одни котлеты, это была бы прекрасная жизнь!
С трудом подавляя желание вцепиться в котлету прямо руками (все-таки он страшно изголодался на нервной почве!), Гаврилов спросил у лакея бумаги, написал записку и приказал отнести в игорный зал такому-то господину, который сидит у стола преферансистов.
Инна, безостановочно работая челюстями, слушала описание с интересом.
– Он в самом деле красив, этот молодой человек? – спросила, когда лакей вышел.
– Инна, у нас нынче поезд в Москву, – не без укоризны проговорил Гаврилов, глядя, как затрепетали ее ноздри.
– Ну, до поезда еще многое можно успеть!
– Вы же сказали, диван маленький! – ехидно хихикнул он.
– Да уж как-нибудь…
– Слушайте, у меня с этим человеком серьезный разговор, от которого зависит судьба поручения, данного вам Лениным! – чуть ли не взмолился Гаврилов.
Инна пожала плечами, отложила вилку, встала и наклонилась над ним:
– Ну, если вы так хотите, чтобы я оставила в покое вашего протеже, надо было Бориску взять с собой. А теперь придется вам за всех отдуваться.
«Ого, ого… Неужели извозчик угадал?!»
Гаврилов с тоской поглядел на вожделенную котлету:
– Да я есть хочу!
– Ничего, потом ваш аппетит только улучшится, – сказала Инна, рывком поднимая его со стула и прижимаясь бедрами к бедрам.
– Остынет же котлета! Да и окорок ваш! – пророчествовал Данила Ильич, уже начиная волноваться.