Последнее лето
Шрифт:
Кусты затрещали снова: через забор перевалились еще трое мужчин.
– Стой, стреляю!
У Лидии подкосились ноги, она вжалась в стену, не в силах тронуться с места.
Человек в рваном пиджаке с разбегу взбежал на брандмауэр.
Лидия, как ни была испугана, ахнула: человек бежит по вертикальной стене! А тот уже был почти наверху, когда раздалось подряд несколько выстрелов.
Лидия зажала уши ладонями.
Человек, бежавший по брандмауэру, камнем рухнул вниз и простерся у подножия стены.
Те трое подошли к нему, не убирая оружия. Ходили вокруг, качали головами, осторожно касались носками сапог неподвижного тела. Переговаривались:
– Вот так, добегался.
– Да… Конечно, надо было бы живым…
– Ага, возьмешь его живым! Еще минута – и ушел бы.
– Черт какой-то: по стенам бегает, из рукавов ножи мечет…
– Циркач небось.
– Нет, циркач – это другой, старик, а этот – его ученик. Но тоже хоть сейчас на арену.
– Слушай, а чего та девка, как ее, Аверьянова, орала: «Виктор, мол, Виктор»? Он у нас по ориентировкам проходит как Бориска или Мурзик.
– Да шут ее знает, чего она орала. Спятила небось.
– Ничего, в участке ее живо в разум приведут, сучку.
– Сударыня, э-э, вы куда, вы зачем, негоже глядеть даме…
Последнее относилось к Лидии, которая вдруг отлепилась от стены, к которой прижималась в поисках спасения, и подошла к убитому.
Он лежал на спине, руки в стороны, голова закинута. Пули, видимо, попали все в спину, лицо было нетронуто, только чуть измазано сбоку кирпичной крошкой и пылью. Ну, еще изо рта ползла струйка крови. Синие глаза широко открыты.
Лидия перестала дышать – все смотрела в эти глаза, все смотрела…
– Сударыня, вы бы пошли сели, не надо смотреть…
– Эк напугалась, бедная!
– Напугаешься тут небось.
Кто-то взял ее под руку, повел куда-то.
– Извозчик! А ну, стой! Взойдите, сударыня, в пролетку. Скажите, куда вас отвезти? Вы меня слышите? Сударыня?
Лидия с трудом разомкнула губы:
– Да.
– Куда прикажете отвезти? Да вы не тревожьтесь, платить не надобно будет. Слышишь, братец? Сыскная полиция, понял? Отвезешь даму, куда она скажет.
– Да она, может, скажет, ей в Сормово надо, а мне что ж, задарма кататься?! – в отчаянии возопил извозчик.
Этот крик и знакомое слово вернули Лидии подобие сознания.
– Да, – выговорила она с усилием. – Мне в Сормово. Да…
– Боженька мой! – взвизгнул извозчик.
– Ничего, я заплачу. Поедемте. Спасибо.
Кому она сказала «спасибо», Лидия не знала. Тому, наверное, кто ее проводил к экипажу. Возможно, именно он убил… убил…
Лидия схватилась за сердце. Зажмурилась, слушая скрип колес, стук копыт. Звуки сначала казались беспорядочными, бессмысленными, потом она услышала, что копыта выстукивают:
– Бо-рис-ка… Бо-рис-ка…
А колеса подскрипывают:
– Борис-с-ска… Бо-рис-с-ска…
Лидия слушала, слушала, зажимая сердце одной рукой, а другой изредка смахивала со щек слезы.
Потом распрямилась, смогла продышаться. Копыта все стучали, колеса все скрипели.
И постепенно Лидия заметила, что разговор их изменился. Теперь копыта выстукивали:
– Сво-бод-на… сво-бод-на…
А колеса подскрипывали:
– С-свободна… с-свободна!
«Опричники» спускались по лестнице как-то ужасно долго…
Аксаков и Саша сидели, подтянув к подбородкам колени, не глядя друг на друга.
Наконец шаги затихли. Снизу доносились чьи-то голоса, плакала какая-то женщина, но Саше было сейчас не до них. Она повернулась и со всего маху хлестнула Дмитрия по лицу.
И зарыдала в голос.
– Не орите, вы… безумная, – сказал Дмитрий насморочным голосом, зажимая разбитый нос. Шепотом он добавил еще какое-то слово, Саша не поняла какое.
Дмитрий соскочил с дивана, добежал до своих брюк, валяющихся на полу, поднял их неловко, одной рукой, вынул из кармана платок. Прижал к носу. Осторожно подошел к окну. Присвистнул…
Саша посмотрела на его голую спину с цепочкой позвонков, на исподники, туго обтянувшие поджарый зад, на перелетевший на спину шнурок с крестом… И снова зарыдала, громче прежнего.
– Да тише, говорят вам! – прикрикнул Дмитрий. – А то вернутся – подумают, что я вас тут убиваю.
– Лучше бы меня убили… – застонала Сашенька. – Лучше бы меня… чем…
– Лучше бы? – воскликнул Дмитрий, подскочил к ней, сдернул с дивана и подтащил к окну. – А ну, смотрите! Значит, лучше, говорите?
Саша против воли глянула.
Внизу в луже крови лежала женщина в черном монашеском одеянии. Она лежала на боку, и был виден горб на ее спине. Неподалеку распростерлась Милка-Любка. Еще двое каких-то мужчин невдалеке – в изломанных, неживых позах… А вот двое городовых волокут, держа под руки… Марину! Господи, Мопся! Неужели она тоже мертва? Нет, пытается поднять голову, что-то крикнуть…
Жива, слава богу. А Милка-Любка? Неизвестно… А горбунья в черном – это же послушница из часовни Варвары-мученицы! Та самая, которой Саша отдала бумажку с именем великолепного Мокко Аравийского и иже с ним!
Она убита, убита… Столько крови… как будто вся она, до капельки, вытекла из худенького, изуродованного тела…
Что тут случилось?!
– Видите? – спросил Дмитрий, крепко держа ее за плечи и встряхивая. Время от времени он громко шмыгал носом – видимо, кровь еще текла. – Вы дура, Александра Константиновна, позвольте вам сказать. Если бы я не ворвался в ту комнату, где вы изволили привораживать какого-то ферта с помощью карточного шулера Морта, если бы не втащил вас, как куль с мукой, по лестнице через люк сюда, в комнату, да не призвал на помощь все средства маскировки, которые только имелись в моем распоряжении, – еще неизвестно, где бы вы сейчас были! Может быть, валялись тут убитая, а не то вас бы, как Морта и Марину, отвозили в узилище…