Последнее лето
Шрифт:
Она не договорила. Мурзик вот только что стоял здесь – и вдруг его не стало.
Милка-Любка, ничего толком не понявшая из слов сумасшедшей барышни, изумленно оглянулась. Да вот же он, Мурзик, – улепетывает по Канатной так, что пятки сверкают и земля дрожит! С чего он чесанул-то? Неужто всерьез какую-то чушь принял? Ох и трус, оказывается! Полюбуйся-ка, Верка, каков твой красавчик заяц, оказывается!
А это что такое? Что еще за новости?
Землекопы ни с того ни с сего пошвыряли свои заступы и кинулись наперерез Мурзику, отрезая его от проулков и проходных дворов. В руках у них… Батюшки мои! Оружие! Револьверы!
Мурзик заметался, кинулся обратно, но тут из своей будки выскочил квасник, и у него тоже был револьвер.
Что деется, Господи всеблагий…
– Осторожно, товарищ Виктор! – завизжала сумасшедшая барышня.
– Не стрелять! Живым брать! – раздался яростный крик, и Милка увидела продавца семечек, выбежавшего из-за угла. С ним рядом топотали двое городовых, одетых уже по-летнему, в серые коломянковые мундиры, перехваченные ремнями, с шашками на боку и «смит-вессонами» в руках.
– Свисти! – скомандовал продавец семечек – как, бишь, назвала его сумасшедшая барышня? – попыталась вспомнить Милка-Любка. Ах да, Охтин… агент сыскного Охтин… А ведь она не такая уж и сумасшедшая, та барышня, кажется… – Свисти!
Один городовой поднес к губам свисток. Раскатившая трель отшибала разум и обездвиживала. Мурзик замер, крутанулся на месте и вдруг, люто набычась, кинулся прямо к Охтину. Сунул руку в карман, что-то просверкнуло в воздухе… Охтин схватился за левую руку, шатнулся, упал на колено. Опять просверк – свист оборвался – рядом с Охтиным рухнул городовой. Дернулся, повозил в пыли ногами – и замер. Из горла его торчал нож с короткой рукоятью.
– Берегитесь ножей! – крикнул Охтин срывающимся голосом, зажимая раненую руку правой, в которой неловко сжимал револьвер.
– Уйдет! – заорал какой-то «рабочий». – Уйдет! Дозвольте стрелять, ваше благоро…
В воздухе снова просверкнуло, и квасник, оказавшийся ближе всех к Мурзику, повалился наземь с ножом в горле.
– Ну, сволочь! – хрипло выдавил Охтин, с трудом поднимаясь. – Ну, получи, коли так!
Он выстрелил.
Стриженая барышня с воплем кинулась под крыльцо. Милка-Любка и Вера вцепились друг в дружку и завизжали.
Охтин потерял равновесие и снова упал на колени, едва не выронив револьвер.
Мурзик остановился и повернулся к Охтину. Глаза его смеялись.
Вскинул руку, готовясь резким взмахом выбросить нож, как вдруг сзади выстрелил один из «рабочих». Он промахнулся, однако у Мурзика дрогнула рука, и нож вонзился в березовый ствол чуть левее Охтина.
Мурзик коротко, злобно взвизгнул.
Вера вдруг резко оттолкнула Милку-Любку, побежала к Охтину, простирая руки:
– Не надо! Не стреляйте!
– Все выкинул! Пусто, гад? – крикнул Охтин, вскакивая в нежданном приливе сил. – Руки вверх, полиция!
Мурзик только хохотнул, выхватывая из-за пазухи еще один нож.
Выстрел!
И в это самое мгновение Вера оказалась между Охтиным и Мурзиком. Дернулась, замерла, вскинула руки к горлу… Милка-Любка увидела ее изумленное лицо, перепачканное желтой одуванчиковой пыльцой…
Мурзик взревел.
Вера упала.
– Верка! – завопила Милка-Любка, бросаясь к сестре, но увидела кровавую струйку, хлынувшую из ее простреленного горла, и без памяти повалилась наземь.
Последнее, что она слышала, был визг сумасшедшей барышни:
– Бегите, товарищ Виктор!
Мурзик, словно подстегнутый отчаянием, увернулся от следующего выстрела. Сбил наземь агента, рванулся в сторону, перемахнул через забор – и исчез. Агенты ринулись за ним.
Второй городовой поддерживал бледного, еле живого Охтина.
Из-за угла выскочили еще двое городовых, привлеченных свистом.
– Расстегните мне ремень, руку перетяните, – чуть слышно скомандовал Охтин. – Арестуйте Аверьянову, глаз с нее не спускать! Да вон она, под крыльцом прячется. И свистите, нам нужна помощь! Двое со мной, в дом! Проверить всех, кто там есть!
Снова раздался свист.
Руку агенту перевязали, кровь перестала течь. Пошли в дом.
Один городовой почти тащил на себе Охтина, другой ворвался в комнаты на первом этаже. Никого нигде не нашли, только в одной, самой большой, в углу на полу сидел до смерти перепуганный старик в каких-то шкурах и драном треухе.
– Снимите с него шапку, – слабо выдохнул Охтин. – Мне воды дайте.
– Лучше бы водки вам, ваше благородие, – морщась от жалости, пробормотал городовой и рявкнул на старика: – Водка есть? Где?
Тот махнул рукой в сторону неуклюжего буфета. Городовой распахнул дверцы, схватил початую поллитровку, налил полстакана, протянул было Охтину, но спохватился, подскочил к старику:
– Может, отрава? А ну, глотни!
Тот покорно пил, стуча зубами по краю стакана.
– Хватит, ишь, всосался! – рассердился городовой, обтер край рукавом, долил водки и поднес Охтину, поддерживая его мотающуюся голову: – Извольте, ваше благородие! Махом, вы ее махом!
– Не учи отца… – вяло пробормотал Охтин, положил револьвер на пол, взял стакан окровавленной рукой, вылил в горло, зажмурился.
Городовые и старик недвижно смотрели на него. Лицо чуть порозовело, Охтин открыл глаза. Выражение их было уже вполне осмысленное.
Городовые переглянулись, довольные.
– Слава те, господи, – льстивым голосом проговорил старик.
– Шапку сними, – приказал Охтин несколько бодрее. – А, вот это у нас тут кто! Мать твою… мать твою… мать твою так, так и снова так! Поль Морт!
При звуке иностранного имени городовые испуганно переглянулись, решив, что у начальника от потери крови и от водки сделался бред.