Чтение онлайн

— Ваши предположения вполне естественны для людей, преследующих одну и ту же цель. Господин офицер уверен, что глаза капризной красавицы изображали восхищение перед обширными и плодородными землями господина патрона. Последний, наоборот, опасается притягательной силы военного мундира и силы воображения, всецело поглощенного морем. Спрашиваю теперь вас: можно ли было на основании только этих данных выводить заключение, что гордая и избалованная девушка забудет свое положение, своих друзей, свои обязанности?

— Каприз и тщеславие! Никто не может поручиться за женщину. Им привозят с величайшим риском дорогие произведения Индии, чтобы только угодить их вкусам, а они меняют свои моды и притом легче, чем бобр меняет свой мех. Их капризы часто расстраивают всякие коммерческие расчеты. Почему бы не допустить, что подобные капризы толкнули и нашу упрямицу на безумный шаг?

Контрабандист спросил патрона и Лудлова, согласны ли они с мнением альдермана. Патрон, повидимому, согласился, судя по жесту, который невольно у него вырвался. Однако, он продолжал хранить молчание. Не то было с капитаном Лудловым. Обладая более живым темпераментом и объясняя поступок Алиды так же, как и его товарищи, он предвидел все последствия неразумного шага молодой девушки как для себя, так и для других. Кроме того, он был оскорблен не только в своих чувствах, но и как моряк, как королевский офицер.

Во время разговора контрабандиста с альдерманом он внимательно присматривался к обстановке каюты. Услышав последний вопрос, обращенный к нему и Киндергуку, Лудлов с горькой улыбкой указал пальцем на один из табуретов, украшенный искусно вышитыми яркими цветами.

— Это работа не моряка, — сказал он. — Алида не первая женщина, которая посещает ваше роскошное жилище. Но рано или поздно правосудие настигнет ваше легкое судно.

— Здесь или в другом краю мое судно, конечно, найдет современем свой конец, равно как и мы с вами. Капитан Лудлов, извиняю ваши грубые слова, так как я знаю, что они подсказаны вам сознанием вашего высокого в сравнении со мною положения. Должен вам сказать, что вы совершенно не знаете характера этой бригантины. Мы не нуждаемся в праздных барышнях, чтобы изучать вкусы женщин. Насколько я теперь вижу, это дело можно как-нибудь уладить. С вашего позволения, господа, я попробую поговорить наедине с этим честным коммерсантом; авось, он примет мои предложения.

С этими словами контрабандист позвал звуком лютни юнгу и приказал ему провести Лудлова и Киндергука к Томасу Тиллеру.

Когда это было исполнено, альдерман приступил к переговорам.

— Злословие и клевета! Твой образ действий, мэтр Сидрифт, может причинить мне еще другие потери, кроме потери репутации. Капитан «Кокетки» не очень-то верит в мое неведение относительно характера вашей бригантины. Все эти ваши шутки — это ложка рома, вылитого в полузатухший огонь: огонь вспыхивает и освещает окружающее. Впрочем, я не боюсь никакого контроля: мои книги в полном порядке.

— О, ваши книги поучительнее пословиц, поэтичнее псалмов. Но к чему этот разговор: ведь бригантина уже разгружена.

— Разгружена? Ты разгрузил павильон моей племянницы! Он теперь так же пуст, как мой кошелек. Это значит превращать самый невинный обмен в самый преступный вид торговли. Надеюсь, эта шутка прекратится теперь же, иначе она попадет на языки провинциальных кумушек.

— Вы говорите выразительно, но не ясно. Чего еще вам нужно? Мои кружева и бархат у вас в руках; атлас и парча — на дамах Мангаттана; ваши меха и деньги находятся в укромном местечке, где ни один офицер «Кокетки»…

— Довольно, довольно! К чему говорить о том, что хорошо мне известно? Вы хотите, кажется, вызвать, кроме потери моей репутации, еще и потерю моих денег; эти стены имеют ведь тоже уши, как и стены домов. Вообще, больше ни слова об этом. Если я и теряю тысячу флоринов на этой операции, то сумею перенести эту потерю. Терпение и огорчение! Разве я не похоронил сегодня утром великолепного фламандского жеребца, которого когда-либо видал свет, а слышал ли кто от меня хоть намек на жалобы? Я умею примиряться с потерями. Итак, не будем больше говорить об этом несчастном торге.

— Но ведь не будь его, не было бы ничего общего между моряками с бригантины и альдерманом ван-Беврутом!

— Тем более пора положить конец этим шуткам и выдать ему племянницу. Да, ничего подобного не было, когда был жив твой достойный отец. Его куттер всегда тихим и скромным манером входил в порт. Никаких споров при сделках не происходило. Мы полагались один на другого. И я был тогда богаче, мэтр Сидрифт! Ты же руководишься в своей торговле со мной соображениями чисто барышническими.

На лице контрабандиста мелькнула презрительная улыбка, уступившая тотчас место выражению глубокой тоски.

— Сколько раз напоминанием мне об отце ты выманивал у меня лишние дублоны!

— Мои слова вполне искренни. Что значат деньги между друзьями! Да, хорошее тогда было для меня время! Хорошее и судно было у твоего отца! Когда надо было, ничто не могло сравниться с его энергией, тогда как в обыкновенное время он имел совершенно благодушный вид амстердамского обывателя. Я раз был свидетелем такого факта: подъезжают к нему таможенные чиновники и расспрашивают его о знаменитом контрабандисте, не подозревая, что они с ним именно и разговаривают. В те времена не было этих чудовищ под бушпритом, способных смутить честного человека. Не было ничего кричащего в покрое парусов или в окраске. Не было ни пения, ни лютни. Не гнушался он никаким товаром, лишь бы тот имел какую-либо ценность. Я сам видел, как он грузил на свой корабль пятьдесят бочек можжевеловой водки, которую затем и сбыл выгодно в Англии, притом без оплаты пошлиной. Разумеется, подарки кой-кому пришлось сделать.

— Мой отец, конечно, заслуживает твоих похвал, признательный альдерман, но к чему ты все это говоришь?

— А вот к чему. Если еще суждено моему золоту переходить в твои руки, — при этих словах на лице почтенного коммерсанта невольно появилась кислая гримаса, — то не будем терять понапрасну времени. В последний год я понес большие потери. Взять хотя бы потерю чудного фламандского жеребца, который стоил мне в Роттердаме пятьдесят дукатов, не считая провоза и пошлины.

— Что же ты предлагаешь мне? — резко оборвал его начинавший терять терпение контрабандист.

— Отдай мне молодую девушку и возьми взамен ее двадцать пять дукатов.

— То-есть половину цены фламандской лошади! Нечего сказать, будет тебе благодарна Алида, когда узнает, во сколько ты ее ценишь!

— Уступка и сострадание! Ну, даю сто, только бы покончить с этим делом!

— Выслушайте меня, господин ван-Беврут. Не буду отрицать, особенно перед вами, что иногда я перехожу за пределы, установленные законом. Не в моей натуре, почтеннейший, носить английский хлопок, когда мне больше нравится флорентийский шелк, и признаюсь, что вина Гасконии мне приходятся больше по вкусу, чем простое пиво. Но, за исключением этих случаев, я строго держусь законов, а потому имей я целых пятьдесят ваших племянниц, и то не выдал бы ни единой из них, хотя бы вы предлагали за них мешки золота!