Чтение онлайн

Толстяк же, наплевав на реакцию толпы, радостно забормотал:

— Как же это! Я ж вот уже восемь лет, как…

И кинулся обратно к прилавку. Возопил:

— Пасечник, да ты же чудо сотворил! Да я же… Сколько у тебя осталось? Я всё возьму, сколько есть. Вот, держи! Он рванул из-за пазухи дорогое портмоне, выхватил пачку разноцветных бумажек, хлопнул их на серые доски.

Под его ладонью красовались бледно-зелёные пятисотрублёвые купюры.

— За каждую банку по Петеньке отдам. Я докторам да целителям больше отдавал, да всё без толку. А тут!

Иван под взглядами офигевшего народа открыл свой короб и одну за другой принялся выставлять на прилавок берестяные баночки. Толстяк на каждую отделял из пачки пятисотрублёвый билет.

— Одна! — считала вслух толпа. — Две! Три! Четыре! Пять! Ты смотри, две тыщи с половиной за чуток мёда!

Счастливый гражданин впихнул деньги в руки Терентьева. Остальные как попало сунул в портмоне, убрал бумажник в карман. Туесочки с мёдом сложил за пазуху и, одной рукой придерживая покупку, а другой прикрывая промежность, смешно побежал, широко расставляя ноги, подпрыгивая и переваливаясь. Толпе, однако, было не до смеха. Какие тут шуточки — такие деньжищи человек за мёд выложил! И не зазря, результат-то все видели. А Иван вскинул опустевший короб на плечо и, провожаемый взглядами людей, не спеша направился к выходу с рынка.

— И откуда взялся этот пасечник?

Солидный мужчина в дорогом костюме, подавшись вперёд и опершись обеими руками на стол, обвел грозным взглядом стоящих перед ним людей.

— Никто не знает, Иннокентий Борисович, — ответил за всех невысокий крепыш в бесформенных штанах и куртке с капюшоном. — Нашли дедка, что его вчера в Селезнёво привозил, так и тот не знает. Встретил на дороге, пасечник пешком в Селезнёво шел. Дед подвёз его туда, да обратно. Единственно, что дельного сказал — имя. Иван Терентьев.

— А не тот ли это Терентьев, что из армии недавно вернулся? — спросил Иннокентий Борисович. — Помещик, дворянин, стало быть, и владелец леса в излучине Пестряковки?.

— Может, и тот. Дедок говорит, о могилках родителей спрашивал, — добавил информации крепыш. — Говорит, контузия у этого Терентьева.

Плохо, — поморщился Иннокентий Борисович. — Если дворянина убирать придётся, вони поднимется до небес. И так в последние несколько лет мор на них напал. Разбойники приказные носом землю роют, чуют, что нечисто дело, но ничего доказать не могут.

Иннокентий Борисович опустился на стул, подумал с минуту и выдал задачу:

— Найдите этого пасечника. Пока не трогайте, попробуем договориться миром. Пускай вон, Петрович к нему в гости прогуляется, ульи посмотрит, пчёлок, мёд поглядит как специалист. Ну и поговорит, как полагается. О необходимости объединять силы, о том, что вместе легче бороть конкуренцию и всё такое прочее. Ну, он сам разберётся, не впервой. В общем, пусть по ушам поездит как следует и добудет информацию. А мы уж решим, как её использовать.

— А если пасечник на болтовню Петровича не поведётся? — уточнил крепыш с капюшоном.

— Вот тогда и будем решать. Но лучше бы ему согласиться.

Иннокентий Борисович улыбнулся, и эта его улыбочка здорово смахивала на акулий оскал.

[1] Вечеря (устар.) — ужин, вечерять — ужинать.

[2] Сыто (устар) — подслащённая мёдом вода, обычно подаваемая в конце трапезы. Отсюда — есть досыта.

[3] Копылья — короткие бруски, вставленные в полозья и служащие опорой для кузова саней.

Когда на третий день Маша Повилихина, как обещала, появилась на той самой поляне, то поначалу не узнала места. Развалины древних строений исчезли, словно никогда не существовали. Их заменили штабели разнокалиберных досок и паллеты кирпичей. Рядом сверкал на солнце ярко-красный грузовой мотороллер «муравей». Кузов мотороллера был плотно забит коробками, сумками и пакетами. А сам хозяин сидел на крыше дома и бодро стучал молотком, закрывая жестяным уголком конёк свежей крыши.

Нынче сосед был в грубых рабочих штанах и коротких сапогах. Майка-борцовка облегала торс, подчёркивая мощную мускулатуру. На плечах при каждом движении перекатывались под кожей бугры бицепсов, трицепсов и прочих дельтовидных мышц. Выглядело это впечатляюще. Маша засмотрелась, да так, что чуть не уронила мотоцикл.

— Доброе утро! — крикнула Маша, слезая с седла и, за неимением коновязи, ставя своего железного коня на подножку.

— Доброе, доброе, — с верхотуры отозвался хозяин. — Подожди десять минут. Сейчас закончу с крышей и спущусь.

Маша отошла чуть в сторону, к той лежанке, на которой она провела два невспоминаемых дня. Лапник за прошедшее время успел подсохнуть и порыжеть, стал жестким и колючим. Лежанка напротив оставалась свежей. Вернее сказать, её недавно освежали.

Сидеть на хозяйском ложе показалось Маше неприличным, и она, покрутив головой в поисках подходящего места, направилась к здоровенной колоде. В неё был воткнут ржавый колун со свежим топорищем. Выдернуть колун Маша не смогла, силы не хватило. Пришлось моститься как есть, стараясь не задеть бедром за ржавую железяку. Повилихина уселась и принялась осматриваться.

За три прошедших дня Терентьев развернулся вовсю. Гнилушки снёс и превратил в дрова, дом обновил, окна застеклил, крышу перекрыл. Теперь жилью для полноценности не хватало лишьпечной трубы. Из-за дома виднелся свежий колодезный сруб с допотопным журавлём и раритетным деревянным ведром. Чуть поодаль приветливо улыбался сердечком в дверце заветный дощатый домик. Маша лишь головой качала: столько сделать и всё своими руками, без помощников!

— Нравится, — раздался из-за плеча голос Терентьева.