Озабоченный
Шрифт:
– Я переводчиком в строительной компании работаю. Сижу как-то в офисе, с текстом разбираюсь. Вдруг перед собой через стол девушку вижу. Как при отводе глаз случается, раз – и здесь, рядом, будто проскользнула незаметно.
– Как удачно я зашла! – восклицает. – Ладкина порча, свежайшая!
– Вы кто, девушка? – спрашиваю и раздражаюсь. – Как вы сюда попали? Какая порча, что вы несёте! Я сейчас охрану вызову!
– Звони, звони, я подожду, - ухмыляется она, подтягивает стул и садится напротив. Ногу на ногу закидывает, прищуривается так, озорно, ещё больше на девочку похожей становясь, совсем молоденькую, и посвистывать начинает. Я опешила от наглости. Но быстро собралась, трубку срываю и давай по кнопкам колотить, желая разбить их от злости.
– Да, охрана, - отвечают. Я воздух набрала, чтобы наорать, чтобы обругать их и потребовать убрать левую посетительницу, но ни слова вымолвить не смогла. Язык будто чужой. Мычу что-то тихое невнятно и всё. Меня слушали, пока терпение не кончилось, и послали куда подальше, трубку бросили. А девчонка во все зубы скалится довольная.
– Вызвала? – иронизирует. – Ох и дура же ты! Нет, чтобы со всем вежеством чай-кофе предложить, а ты охраной пугать. Не дело так с незнакомками поступать. Они могут не такими слабыми, как видятся, оказаться… - подъезжает на колёсиках стула ближе и лба мне рукой касается. – О, ещё одна удача! Ты с силой обращаться научиться сможешь. – Подумала и решила, - пожалуй, возьму тебя к себе. – А я ни жива, ни мертва под заклятием заморозки – ни пальцем не могу двинуть, ни пискнуть мышкой. От страха заорать хочется во всё горло, в животе лёд горит.
– Протяни ко мне руку, - командует Анастасия Евдокимовна, и я протягиваю. Достаёт из сумочки маленький серебряный ножик, мензурку аптечную и режет мне запястье. Кровь хлещет как из свиньи, но она ловко рюмочкой ловит – ни капли мимо. Прошептала что-то и порез затянулся. Потом всыпала в мою кровь порошок лунного папоротника и прочитала наговор. Жидкость заалела. Заставила выпить. Тебя, наверное, Лада тоже привораживала… пожалуйста, Катенька, помоги… - з прервавшись, застонала Верка, испытав очередной приступ вожделения. В попытке унять безумное возбуждение, ноги её, ступнями плотно прилипнув к полу, давно ходуном ходили, вертя ягодицами вверх-вниз, из стороны в сторону, бёдра плясали, шаркаясь друг о друга. Короткий халатик задрался выше некуда, самые интимные, маняще-сексуальные места оголились.
– Не отвлекайся! Течёшь, сучка? – вдруг, неожиданно для меня, грубо ухмыльнулась Катришка. – Терпи, стерва, после помогу. Продолжай рассказ.
Верка снова затараторила взахлёб.
– Дала мне визитку и велела завтра к шести вечера быть там. И удалилась, как царица от недостойной служанки, лениво, высокомерно, не оборачиваясь. Меня отпустило, но я долго соображать не могла, от страха отходила. Решила, что ни за что и никогда, ни за какие коврижки, ни под угрозой расстрела я к юной ведьме на километр не приближусь! Больничный взяла, чтобы на работе не появляться, но на завтрашний день меня заколотило. По спине, по заднице будто розги прошлись – боль невыносимая и откуда-то я точно понимаю – будет хуже…
– Хватило одного раза. Перечить я не стала и ровно без пяти шесть стояла среди заснежённого сада у входа в старинный особняк, который дворовым фасадом на набережную Водоотводного канала в Замоскворечье взирает, в центре города. Я и ведать не ведала, что в Москве такие места сохранились! На участок отворот наложен, поэтому люди без приглашения, без визиток, усадьбу не замечают.
– Едва руку к звонку подношу, двери открываются и меня встречает возрастная, но фигуристая горничная, точно, как в отелях одетая. Приглашает за собой и подводит к глубокому креслу, в котором вчерашняя ведьма вальяжно и нагло так развалилась. В смешном топике и джинсовых шортиках выглядит совсем девчонкой, лет на шестнадцать, как ты, Катюшенька, выглядишь… в общем, сообщила, что я её ученица и что за нерадивость наказывать меня будет. В качестве примера пальчик указательный хитро согнула, точно буквой «Г», и меня снова сзади розгами. Я – орать и плакать, она – воспитывать… одним средством, заклинанием хлыст…
Я слушал подробный рассказ Веры сквозь бухающий шум в ушах, который с пульсацией возбуждённого члена один-в-один совпадал. Вид на манящий зад ведьминой ученицы был неописуемо прекрасен. Идеальная форма, соблазнительные движения, темнеющие в межъягодичных глубинах влажные складки, периодические придыхания, жалобные стоны и унизительные просьбы о помощи могли любого мужика довести. Да чего там! У девяностолетнего Папы Римского перчик поднять могли, не говоря уж обо мне, молодом и грешном. Но надо было, чёрт побери, слушать со всем вниманием, не отвлекаясь на что бы то ни было, и я догадался погрузиться в игровую реальность. Нахлынувшее отвращение смыло возбуждение, как капля фейри жир со сковородки в Виллабаджо, легко и бесследно, до скрипа; осталось дотерпеть рассказ. А ради отвлечения от чувства гадливости ко всем представителям рода человеческого, решил глянуть на Верку глубинным зрением и остолбенел…
Такого я ещё не видел. Внутри тела девушки плавали жгуты, канаты, нити силы, вместо неопределённой дымки. Движения тёмно-серых скруток напоминали шевеление змей под водой с перетеканием, скручиванием, запутыванием, расползанием во всех направлениях и возвращением обратно. Было в этом что-то, несомненно, живое и невообразимо мёртвое, как… во мне сейчас. Я невольно сглотнул. Давно, давно поглощённая нежить царила в Верке и служила ей. Пыталась служить, охотно пыталась, но юная ведьмочка пока не ведала, как управляться со своей новой сутью. Словно в подтверждение моего предположения, в глаза бросились ломанные чёрные линии, пересекающие каналы силы то подтягивая, то пережимая, то раскрывая потоки.
«Наговоры…- догадался я» и сразу понял, какой кто есть, и опять, словно специально подтверждая догадку, чётко услышал, как Верка перечисляет имеющиеся у неё заклятья.
– …отвод глаз, заморозка, истина, лёгкий приворот – управляются взглядом, желанием и пальцами.
А вот моя порча и приворот Настьки сидели эдакими спрутами в районе солнечного сплетения, отличаясь оттенками чёрного; моё творение, пожалуй, посветлее будет и не хищно-раскидистое по форме, не бешеный осьминог, как сосед, а вроде как амёба тихая.
– Накопитель из болотного железа с мощным отворотом на левой лодыжке…
– Почему не вижу, сучка лживая! – возмутилась Катришка.
– Потому что отворот сильный, - не замедлила с ответом Вера. – Анастасия Евдокимовна полдня сидела, начитывала. Сырое железо из болотной руды, обработанной лунным пламенем в домнице, большую ёмкость на Инь имеет, но красивым браслет не сделать, поэтому надо скрывать…
И я увидел браслет на ноге. Изнутри он горел ярко-чёрным светом, как ни странно это звучит, а сделан был в виде тонкого металлического кольца в кожаном чехле, которое плотно охватывало лодыжку. Застёжки я не заметил и почему-то подумал, что украшение серьёзно мешает натягивать колготки, а бывает, в самый неподходящий момент рвёт их…
– …защитный амулет на руке, - продолжала вещание Верка и была снова перебита сестрицей.
– Этот вижу, - произнесла облегчённо, - продолжай, перестарок.
В этот момент я посмотрел на сестру глубинным зрением. Жгуты силы в ней были развиты, пожалуй, гуще, чем в Вере; вложенные наговоры не проглядывались. Ярчайшим серебром горели волосы Афродиты, тёмным тусклым сумраком отсвечивал защитный крест. Аватара, если это в принципе что-то локальное, не разглядел.
Ученица в тот же день осталась жить у наставницы. Её желанием, разумеется, не поинтересовались. Верка жаловалась на то, как плохо к ней относятся домочадцы: от управляющей, до садовника с дворником, потому что она, воспитанница, должна заслужить авторитет и ответить обидчикам собственной порчей, не у наставницы заёмной, иначе съедят, причём, боится, что могут в натуральном смысле. Рассказывала, как проходит учёба – в постоянной тренировке наговоров, как на русском, так и на мёртвом языках, который учит по старинной брошюре с картинками, да через приложение на смартфоне, которое выступает в качестве лингафонного кабинета. Когда с пылом, с дымом из ушей и постаныванием приступила к описанию сексуальных нравов наставницы, Катришка грудным взволнованным голосом остановила словоизлияние.