Отрочество 2
Шрифт:
– Кхм… – прервал бесконечный рассказ Вениамин, заулыбавшись смущённо и показывая кариозные кривые зубы, – право слово, неудобно вышло. – Я думаю, Николай Ильич не хотел никого обидеть, но в самом же деле – кажется совершенно естественным, когда люди заняты делом, к которому они предназначены. Вот он и…
– Неужели?
– Да-с! – воодушевился уже изрядно нетрезвый Вениамин моим участливым вниманием, – Каждый человек должен заниматься предназначенным ему делом, не ропща на Бога и не завидуя представителям высших сословий…
Я слушал, искренне недоумевая – это он всерьёз? Нам? А… бренди на пустой желудок! Што на уме, то и на языке?
– … мне, право слово, бывает неловко, – рассуждал он с превеликим апломбом, – но такова природа человека! Один, рождённый в курной избе от людей, ведущих жизнь мало отличимую от скотской, и другой – рождённый от благородных родителей, буквально с молоком матери впитывающий высокие моральные ценности…
– Ага, – сказал я, дошивая башмак, – держите, Вениамин. И… ступайте. Здесь вам больше не рады.
– Я… – осёкся внезапно тот, – вы не так… простите.
Так и не став одевать второй ботинок, Вениамин ушёл, ссутулившись и бормоча што-то на ходу. Мясо на углях, и без того пережаренное, начало уже дымиться, а потом и затлело.
– Вот и поговорили, – хмыкнул Мишка, выплёскивая остатки чая с заваркой в заискривший костёр.
– Здесь заночуешь, или в коммандо пойдёшь?
– В коммандо, – брат потянулся, вставая, – доброй ночи.
– Доброй.
– Хуррай!!! – боевой клич англичан разорвал сверчковую тишину ночи, и сразу – выстрелы, звуки рукопашного боя, стоны умирающих, полное боли ржанье лошадей, задетых пулями в сумятице боя.
Упав с полотняной своей постели, я как был в одном белье, так и выскочил на улицу с карабином в одной руке, и бутылкой бренди в другой. Алкоголь – в тлеющие угли костра, выдернув пробку зубами, и туда же – ворох травы, предназначенной для утренней растопки.
– Дрова! И виски на них! – напрягая на шее жилы и силясь переорать ночной бой и свой испуг, кричу Саньке, выскочившему из палатки на четвереньках, – Свет!
– Пресса! Некомбатант! – выскочивший на меня ополченец Мафекинга не слышит, в глазах боевое безумие, длиннющий штык блестит самым устрашающим образом, выпад…
Выстрел! Мёртв. Набежавшие товарищи его не хотят слышать моих криков, видеть надписи «Пресса» на палатке, различимых вполне в разгоревшемся алкогольном свете костра.
Падаю, заметив направленную в мою сторону винтовку, в падении пытаюсь повернуть своё оружие…
Вспышка выстрела, и Санька на фоне костра, вылетевший из палатки с револьвером в руке. Широкий замах, и бутылка с алкоголем летит в голову второму стрелку. Оскалившись, тот отбивает её дулом винтовки, потеряв на секунду концентрацию, и я, покатившись ему под ноги, заплетаю их, валя бритта наземь. Подвернувшимся под руку поленом – по голове! Н-на! Ещё! Ещё!
Вскакиваю, и успеваю, подхватив чужую винтовку, отбить штыковой выпад, да по всем канонам фланкирования – длинным коли! Винтовка застряла то ли в позвоночнике, то ли меж рёбер, и я, оскалившись совершенно безумно, приходя в полное боевое неистовство, уперевшись босой ногой в кровящий живот, выдёргиваю штык.
Приклад – к плечу, выстрел… осечка. Всем своим телом посылаю винтовку как копьё, и она вонзилась в британца, опрокинув на красную африканскую землю. Закачалась в такт скребущим движениям умирающего, гипнотизируя…
Выстрелы, выстрелы, перекаты и паденья, скалящиеся в зверином неистовстве лица врагов перед самыми глазами, и в голове только – Санька, Санька…
В себя пришёл, когда ночную вылазку англичан совершенно отбили, и почему-то – с саблей в руках. Нижнее бельё моё совершенно испорчено порезами, грязью, своей и вражеской кровью, да прожёгами от раскатившихся углей из костра. Босые ступни в ожогах, кожа местами содрана… убей, не помню! Будто сапогами подкованными сверху по ногам, но в памяти – вот ничегошеньки!
– Жив, – одними губами шепчу, видя Саньку с ружьём, такого же… колоритного, и ответная облегчённая улыбка в ответ. Живы!
«– Мишка!?» – но несколько минут спустя тот уже прибегает к нам в составе коммандо. Все – живы, и это главное.
Обувшись и накинув приготовленную к стирке одёжку, я пошёл проведать земляков… и снял шапку при виде мёртвых тел. По лицу Вениамина, разрубленному через рот наискось, уже ползали какие-то насекомые.
У Николая Ильича размашистым движением штыка распанахан живот, и кишки частично вылезли наружу. На лице застыла мука, в закатившихся глазах весь ужас долгого умирания.
Остальные… не лучше, совсем даже не лучше. Не аккуратненькая дырочка от пули в сердце, а последствия боя накоротке – с вылезшими кишками, разрубленными головами, и размозжёнными выстрелами едва ли не в упор черепами.
– Ничево не успели, – сумрачно сказал бледный с прозеленью Санька, разглядывая тела, – как свиней, право слово… Ни один за оружие даже схватиться не успел. Напишешь родным?
– Пф… – из меня будто вынули воздух, и настроение препаршивое сразу. Отчаянно не хочется, но такова репортёрская обязанность, совмещённая с земляческой. Даже и братья не поймут, ежели отверчусь от сей докуки, хоть на што ссылайся.
Врать… потом не единожды отвечать на письма родных и друзей, выдумывая какие-то подробности, возможно – встречаться с родителями, невестами и жёнами. Снова врать, рассказывать о нашей с ними приязни и высоких человеческих качествах…
– Напишу, – нахлобучиваю шляпу на голову, сжимая зубы едва ли не до хруста, – как и положено в таких случаях: умерли героями, ценой своей жизни предотвратили…
Мёртвые подождут, и я, оставив тела земляков, вместе с Санькой до самого утра помогал обихаживать раненных. Их много, да и убитых немало – свыше семидесяти, што очень существенно по результатам всего-то ночной вылазки.