Отрочество 2
Шрифт:
– Просите, и дано будет вам[i], - отозвался Борис, – Ну?!
– Вот так просто?! – уставился на него друг.
… - вот так просто, – повторил Корнейчук растерянно, глядя с борта парохода на тающий в тумане Петербург.
Просто пойти в порт, и честно, от всей души – добровольцы, хотим попасть в Южную Африку, сбор в Марселе, готовы отработать проезд. Всё! Один отказ, второй… взяли.
– Не стой, Коля! – подбодрил его Житков, бодро надраивая медяшки, – Работа сама себя не сделает!
– Ищущий находит, – задумчиво сказал Корнейчук, и покосившись на маячившего вдали боцмана, взялся за работу. Никакой оплаты, условия жизни и труда совершенно скотские, а половина экипажа, согласно теории Ломброзо – каторжники, которые только чудом и попустительством закона пребывают пока на свободе.
Рожи! Уж на что в Одессе полно интернационального уголовного сброда, но и там – поискать. А здесь – полпарохода. Сброд!
Сойдя на берег в марсельском порту, они решительно направились в город, не теряя ни единой минуты в чадной грязи. Корнейчук хмыкал смущённо, косясь на матросский рундук, подаренный одним из таких… пребывающих. В груди его теснились самые высокие чувства.
«– Люди куда лучше, чем кажутся на первый взгляд, – возвышенно думал он, шлёпая по лужам прохудившимся ботинком и не замечая этого, – а просто – среда! Когда думаешь даже не о пропитании, а об элементарном выживании, поневоле озлобишься. А стоит только дать им возможность проявить свои лучшие человеческие качества…»
– Нам, Коля, в один из комитетов нужно, – прервал его размышления приземлённый Борис, и Корнейчук сразу ощутил промокшие ботинки, заругавшись про себя и на себя, – Добровольцы делятся на две категории – те, кто едет за свой счёт, и те, которые за чужой.
– На средства, собранные комитетами, – кивнул несколько уязвлённый Николай, который так же расспрашивал моряков и знал ничуть…
… ну, может и похуже, самокритично признал он. Расспрашивал он как бы не побольше Бориса, но как-то так выходило, что… всё больше не о том. Об интересном, а не о необходимом.
Благожелательное отношение моряков к добровольцам пробило его вечную застенчивость, и уже через день вёл он себя с ними, как с давно знакомыми и априори хорошими людьми. Да… интересные были разговоры, но чаще всё-таки – не о нужном.
– Среди добровольцев, – чуть усмехнувшись, продолжил хорошо знающий своего друга Житков, – много людей состоятельных, относящихся к этой войне как к спорту или охоте. Возможность пощекотать нервы, повесить на стену пробитый пулей шлем британского колонизатора и сфотографироваться на фоне подбитой пушки.
– Вторая группа, – Житков еле заметно усмехнулся, – всевозможная сволочь, всё больше из тех, кто хочет половить рыбку в мутной воде южноафриканской войны.
– Я так понимаю, – несколько нервно усмехнулся Николай, – нам во вторую?
– А куда деваться? – приподнял бровь Житков, усмехнувшись кривовато, и Корнейчук с холодком в груди понял, что его вечно невозмутимый друг, бравирующий жёсткой верхней губой[ii]… боится. И странным образом, это добавило ему… нет, не спокойствия и уверенности, а скорее – ответственности и взрослости. Разом.
– Пойдём, Боря, – хмыкнул он, расправляя костлявые плечи, – вливаться в ряды всевозможной сволочи.
Пункт приёма добровольцев им показал первый же спрошенный, проводив туда самолично. Словоохотливый невысокий старик с лихими усами и интересным прошлым с удовольствием ностальгировал, вспоминая «Славные времена» Крымской войны. От некоторых воспоминаний друзей откровенно коробило, но ветерана некогда вражеской стороны они слушали с болезненным, раздирающим душу вниманием.
– Да, молодые люди, – подкручивая усы, ностальгировал будто помолодевший ветеран, остановившись у дверей пункта приёма добровольцев, организованного в одной из обшарпанных контор возле порта, – лет десять назад Жюль ле Блас отправился бы с вами в это славное путешествие, а сейчас – хе-хе, я для этого староват! Буду сидеть в бистро, пить вино, и вспоминать молодых русских добровольцев, отправившихся делать славные глупости на чужую войну. Прощайте!
Приподняв шляпу, он удалился молодцеватой геморроидальной походкой, насвистывая военный марш. Переглянувшись, друзья зашли в большую приёмную, обставленную разнокалиберной, заметно изношенной мебелью из разных гарнитуров, где уже толпились люди разной степени маргинальности.
Негромкий гул голосов, вьющийся табачный дымок, запахи пота и вина, стрёкот пишущей машинки. Обыденно. Ну никакой романтики!
– … нет, нет, и ещё раз нет! – услышали они через неплотно прикрытую дверь, – Граждане собирали средства не для того, чтобы всякие проходимцы могли поправить свои дела, а для помощи бурам! Вон!
Из дверей вылетел головой вперёд алкогольного вида субъект, растянувшись плашмя на нечистом полу приёмной, а вслед за ним высунулся седой, но ещё крепкий, плотный мужчина с военной выправкой, выглядящий как отставной офицер не самых малых чинов.
– Кто ещё нуждается в материальной помощи? – свирепо шевеля усами, начал он, и хищные его, совершенно тигриные глаза, прожгли каждого из присутствующих. Несколько человек, бормоча что-то, резво собрались и покинула приёмную.
– Франсуа! – отставник перевёл взгляд на секретаря, такого же немолодого отставника, по виду прожженного капрала или сержанта из штабных, успевшего по молодости повоевать, заслужив орденские ленточки.
– Да, шеф! – вскочил тот, вытянувшись как бывалый служака, разве што с заметным перекосом на один бок..
– С этой минуты гони в шею каждого, кто покажется тебе бродягой наподобие этого!
– Есть, шеф!
– Добровольцы из России! – Вытянулся Житков, шагнув вперёд, и вслед за ним собезьянничал Корнейчук. Пронизывающий взгляд… кивок…
– … будь моя воля, я бы таких как вы и близко не подпускал, – ворчал отставной майор, оформляя документы, – на войне должны воевать военные, а не необученные мальчишки. Тем более – не маргиналы, у которых руки дрожат без ежедневной дозы абсента, а после принятия оной они более ни на что не годны. Ладно… на фоне других и вы смотритесь молодцами, грамотные хотя бы… Спутайте!