Чтение онлайн

Когда дамы дружно принялись готовить стол к десерту, настояв на том, чтобы мужчина отдыхал и не расходовал себя по пустякам, Константин Обнаров убедился, что Тая матери по-настоящему нравится, и мать одобряет его выбор.

– Константин, почему ты так долго скрывал от меня Таечку? Это непростительно и возмутительно, – за десертом не выдержала, сказала мать.

– Не скрывал я, – он лукаво улыбнулся, предвкушая материнский «конфуз».

– Сколько лет вы знакомы?

– Мне кажется, всю жизнь, – уклончиво ответил сын. – Я хочу, чтобы ты не сомневалась: решение пожениться мы приняли чрезвычайно взвешенно. У нас было время подумать.

Мать довольно закивала, растроганно приложила уголок фартука к глазам.

– Мама… Опять слезы!

– Я… Я так рада за вас! Идите ко мне!

Мать обняла обоих, поочередно поцеловала.

– Я так рада за вас! – шепотом, борясь со слезами, вновь повторила она.

– Марта Федоровна, не плачьте, прошу вас, – Тая погладила мать по руке. – Хотите, мы для вас сделаем что-нибудь необычное, радостное, чтобы опять улыбка засияла на вашем лице?

– Это что же мы такое сделаем? – заинтересовался Обнаров.

– А хотите, Марта Федоровна, Константин вам сейчас споет?

– Что?! – изумился Обнаров.

– Что вы, милая! Он никогда дома не поет. Я удивляюсь, как в «Оде нищим» его петь уговорили.

– Я вижу гитару на антресолях. Я сейчас.

Тая ловко встала на подлокотник кресла, дотянулась до грифа и осторожно достала гитару.

– Чувствую я, давненько ваши гибкие музыкальные пальцы, Константин Сергеевич, не касались этого инструмента, – улыбнулась Тая, осторожно стирая с рыжего корпуса пыль. – Прошу! – она протянула гитару Обнарову. – Марта Федоровна, у вашего сына божественный голос. Очень нежный, с легкой хрипотцой. Прошу заметить, как раз то, что трогает женские сердца.

Обнаров улыбнулся ей хищно, шепнул: «Ты поздновато подсказала, с чего мне надо было начинать». И уже всем:

– Н-да-а… Когда-то наша «джаз-банда» гремела на студенческих капустниках и в переходах метро. Кстати, в метро нам даже деньги кидали. Иногда даже на пачку сигарет можно было наскрести. Вот это был успех! А пара-тройка песен в кино, несмелый вокал в театре – отнюдь не показатель. Так что, – он взял аккорд, прислушался к звуку, – строго не судите. Сейчас… – пальцами он пробежал по колкам, подстроил инструмент. – Сейчас-сейчас…

Несколько пробных аккордов, и в гостиной, освещенной неярким светом свечей, полилась песня.

Еще одно забывчивое слово,Еще один случайный полувздох —И тосковать я сердцем стану снова,И буду я опять у ваших ног… [9]

Мать с наслаждением слушала романс, то и дело смахивая непрошенную слезу, и улыбалась каким-то своим, потаенным мыслям.

Потом они пели все вместе Визбора, Есенина, Окуджаву, Вертинского и даже несколько хулиганских дворовых песен. Потом, когда умолк последний аккорд, мать вдруг сказала:

– Все, дорогие мои. Пора мне. Константин, вызови мне, пожалуйста, такси.

– Куда ты на ночь глядя?

– Не будь эгоистом, сын. Тебе я достаточно времени уделила. Меня сестрица твоя, Наташка, ждет. Поеду на результат ремонта взгляну.

Прощались тепло, и мать опять не удержалась от слез, обнимая на прощанье Таю.

– С вами душой отдохнула, дорогие мои. Берегите себя. Константин, будь добр, проводи меня до такси, – попросила мать.

Стоя в лифте, мать то и дело внимательно поглядывала на сына.

– Мам, спасибо тебе.

– Пустое. Я поживу у Наташки пару дней. Потом домой, в Питер, поеду. Не буду вам мешать.

– Ты не мешаешь.

– Это тебе я не мешаю. Сын! – она строго взглянула на Обнарова, – не обижай ее.

Он смутился.

– Что ты?! Я не умею…

Она смотрела в окно на засыпающий, украшенный разноцветными огнями город. Пространство комнаты разделяло их.

– Вот мы и одни.

От его голоса она вздрогнула.

– У тебя замечательная мама, – попытавшись сыграть непринужденность, произнесла Тая.

– Да, – Обнаров кивнул.

Он подошел к ней. Сейчас они стояли друг напротив друга, совсем рядом, как тогда, в аудитории.

– Что случилось? – ладонью он коснулся ее щеки.

Она уклонилась.

– Извини. Нужно убрать посуду со стола.

– Бог с ней, – он поймал ее за руку. – Ты напоминаешь мне сейчас запертую в клетке птицу. Что не так? Тая, я сделаю все, как ты захочешь. Скажешь отвезти домой, отвезу. Скажешь, что решила остаться, я буду счастлив. Только в молчанку со мною играть не надо.

– Я… – она запнулась.

Он не торопил.

Ее щеки залил румянец. Наконец, справившись с собой, она продолжила:

– Вероятно, это дурной тон – оставаться на ночь с мужчиной, которого знаешь несколько часов. Я боюсь, что ты будешь плохо обо мне думать, если я останусь.

– Плохо думать… – растерянно повторил он. – Мы решили быть вместе. Какая разница, когда ты останешься у меня, сегодня, завтра, неделю, месяц спустя? Кому до этого какое дело? «Дурной тон»… Для меня важно только то, чего хочешь ты.

– Так! Хорошо. Я все поняла. Давай быстрее с этим покончим! Где спальня? Идем!

Она взяла его за руку, потащила за собой.

– Вот кровать. Вот мы. Мне самой раздеться? Или… Как это обычно принято у тебя? – в сердцах выкрикнула она.

Он обнял.

– Пусти меня!

Тая попыталась вырваться, раз, потом другой. Он не отпустил.

– Тихо, тихо. Успокойся. Успокойся, – Обнаров нежно гладил ее по голове, точно капризного ребенка.

Наконец она затихла. Он отстранился, отвернулся.