Наследство
Шрифт:
Серёжка скрылся за дверью, и Бобров уже хотел повести разговор о сыне, но Люба положила ему руку на колено, тихо попросила:
– Выслушай меня, Женя…
Он передёрнулся, опять внутренне сжался в комок, ожидая неприятного разговора, но Люба сказала как будто про себя:
– Замуж я выхожу…
Странно, в другое время эти слова показались бы горькими, обидными, а сейчас скользнули мимо, почти не отложились в сознании. Слабый луч надежды возник в душе: а может, Серёжка с ним останется? Зачем он в новой семье? Только помехой будет.
Люба заговорила издалека о том, как тяжело ей с Серёжкой, каким большим неслухом растёт сын, и Бобров, догадавшись о дальнейшем разговоре, прервал:
– Пусть со мной живёт!
– А можно? – спросила Люба с тревогой, и Бобров окончательно понял, зачем приехала Люба.
Он невольно улыбнулся, сказал уверенно:
– Даже очень нужно. – И добавил с внутренней гордостью: – Дом я старый родительский восстанавливаю. Недели через две перейду. Там Серёжке нравится.
– Ну и хорошо, хорошо. – Люба заговорила спокойно, с любопытством вглядываясь в лицо Боброва, – ему с отцом лучше будет…
Через полчаса она засобиралась на автобусную станцию, и Бобров не стал отговаривать. Внутренний холодок отчуждения, тупая боль прошлых обид ещё жила в нём, и Люба наверняка это понимала. Она торопливо обняла Серёжку, расцеловала и пошла на улицу, не оглядываясь. Наверное, она плакала, плечи тряслись в мелком ознобе, но ни сил, ни желания остановить её у него не было. Он только подтолкнул в спину Серёжку:
– Проводи мать! – и устало опустился на стул.
Вслед за тёплой погодой пришла в Осиновый Куст осенняя слякоть. После первого сентября ударили стремительные ветры, натянули рваные тучи, и колючий, обжигающий холодом дождик посыпал на землю. На полях шли последние работы – убиралась свёкла, пахалась зябь, но дня через два окончательно развезло дороги, густой туман окутал землю, и всё остановилось.
Бобров за непогоду успел навести порядок в документации, просмотреть наряды и потом сел за письмо в райком партии. Писал он не только о судьбе Степана, но и о русском чернозёме, вкладывая в строки раздумья свои и Николая Спиридоновича. Письмо получилось длинное, но главный довод прослеживался чётко: земле надо вернуть полноправного хозяина, на ней должны работать такие люди, как Плахов.
Весь сентябрь Бобров с тревогой ждал результатов, но в колхозе никто не появился, и только на одном из нарядов Дунаев попросил:
– Ты задержись, Евгений Иванович!
Бобров с удивлением посмотрел на председателя, пересел поближе к столу. Странно сложились их отношения в последнее время. Дунаев был с ним сух, официален, и Евгений Иванович понял: обижается Егор за поддержку Степана и, может быть, даже кипит весь внутри, но сдерживает себя. Он вообще в последнее время резко изменился – стал раздражительным, злым и даже на Кузьмина покрикивает, принародно снимает стружку за выпивки. Размышляя об этом, предполагал Бобров, что всё это происходит из-за Ларисы, которая так и не вернулась в Осиновый Куст. Правда, она появилась в селе на несколько часов в канун учебного года, быстро оформила документы на расчёт, забрала кое-какие вещи и уехала, не дождавшись Егора. Об этом рассказала Евгению Ивановичу соседка Ларисы и добавила скороговоркой:
– Она вам привет передавала, Евгений Иванович… Обездоленно-пусто стало в груди, будто сентябрьским стылым ветром вымело всю теплоту.
Сейчас Бобров ждал, что скажет Дунаев, и про себя определил, что разговор предстоит тяжкий, недобрый. Председатель дождался, пока кабинет покинул бригадир Приставкин, сказал тихо с оттенком ехидцы:
– Не знал я, Женя… Оказывается, в тебе пропадает великий писатель, можно сказать, Лев Толстой…
– Ты о чём, Егор?
– Да вот об этом же… Вчера из райкома звонок был, а до этого из областной газеты… Все просят – успокойте вашего агронома… А я и не знаю, как к тебе подступиться. Ты в последнее время замкнутый какой-то…
– Не пойму, Егор Васильевич, – раздражённо спросил. Бобров, – почему меня надо успокаивать?
– Ну вот, опять заводишься, – перебил Дунаев, – потому, что нельзя умнее других быть. Ты в своей писанине о главном забываешь – о той проблеме, которая сейчас всю державу беспокоит, – как людей накормить.
– А разве забота о чернозёме не этой цели служит?
– Чудак человек, ей-богу! Да пойми ты, нельзя в нашей жизни так! Чтоб и рыбку съесть, и на кол сесть. Что-нибудь одно…
– Что будем со Степаном Плаховым делать? – резко спросил Бобров.
– А что с ним делать? С ним – картина ясная. Говорят, уже на работу устроился…
– Надо вернуть Степана в колхоз, – твёрдо сказал Евгений Иванович.
– Нет, – отрезал Дунаев, – об том и речи быть не может…
– Тогда и нам говорить не стоит.
Бобров почувствовал, как тугой комок застрял в груди, с трудом поднялся, заплетающимся шагом пошёл к двери. Целый день он ощущал дрожь в теле, слабость: как после болезни. Значит, стоит на своём Дунаев, чувствуя поддержку высокого начальства. Но и Бобров не отступит. Звучат в нём тревога за родную землю, и этот звон будоражит сознание.
В начале октября появился в колхозе высокий белобрысый парень. Было немножко странно смотреть на него – мужик на высоких каблуках, как женщина, весь расфранчённый. Он бесцеремонно протиснулся в кабинет Боброва, представился:
– Свинцов, инструктор райкома…
Бобров посмотрел на гостя с ожиданием, и тот спросил:
– Жалобу писали?
– Разве это жалоба? – грустно усмехнувшись, ответил Бобров.
– А что же это? Вот тут и резолюция нашего второго секретаря. Читаю: «Товарищу Свинцову, проверьте эту жалобу и результаты проверки доложите заявителю».
– Значит, жалоба? – снова с усмешкой спросил Бобров и добавил со злостью: – В заявители попал…
– Вы не сердитесь, товарищ Бобров, – парень холодно посмотрел на него, – но такой порядок существует. У нас в райкоме строго по каждой жалобе разбираются.
– Ну и что, разобрались?
– Да, да. – Он с воодушевлением начал говорить, перебирая бумаги. – Значит, так! Товарища Плахова, о котором вы пишите, из колхоза уволили правильно. Вот тут у меня объяснение, написанное самолично товарищем Дунаевым. Что тут говорится: «За неисполнение указаний правления колхоза». Короче, за недисциплинированность. Зря вы таких людей поддерживаете, товарищ Бобров.