Наследство
Шрифт:
Степан говорил весело, в гулких пустых комнатах его голос казался зычным, как у деревенского пастуха на заре, и даже Серёжка удивился:
– Дядя Степан, ты тут песни не пел?
– Пел, Серёжа, пел… Затяну во всю глотку: «Ах ты, степь широкая!», а потом себе окорот даю: если буду орать, дядя Гриша прибежит на голос. Тогда пропащее дело – от работы на добрый час оторвёт, начнёт лясы точить: «как есть скажу» да «как есть скажу».
– Вот бы и отдохнул как раз, – сказал Бобров.
– Зачем, Женя? – И вдруг лицо Степана перекосилось, весёлая улыбка исчезла, и на впалых щеках натянулась до бледности кожа. – Мне как раз работа силу добавляла, душу ласкала. – Добавил тихо, доверительно. – Тяжело мне, Женя, на душе муторно, как в осенний день. Только вот занятие это и спасает.
– Что думаешь делать?
– Да я тебе уже раньше свою программу нарисовал. Уйду в коммунальный отдел, давно зовут.
– Значит, землю навсегда бросишь?
– А что, я к ней пуповиной присох? Без меня обойдётся. Егор, он старательных не любит…
– Егор не вечный колхозный председатель…
– А ты из меня хочешь вечного колхозника сделать? Я что-то не замечаю, чтобы люди задумывались, кто их в дальнейшем кормить-поить будет. Все в город бегут, будто на асфальте булки произрастают.
– Поймут люди…
– Когда поймут, тогда в нашей речке воды много утечёт… А нас с тобой, может быть, и на этом свете не будет. Вот Серёга станет землю топтать… Кстати, я подумал тут: а не выгородить ли Серёжке комнату отдельную, а? Для парня необходимо. Растёт ведь. Я тут прикинул: за счёт веранды как раз получится.
– Ой, как хорошо, дядя Степан! – воскликнул Серёжка.
– Вот видишь, – улыбнулся Степан. – Серёжка это быстро уловил…
– Ладно, – буркнул Бобров, – это мы после обсудим. Ты всё-таки про себя расскажи…
– А про себя уже нечего рассказывать, – засмеялся Степан. – Перебродил, как молодое вино, теперь все мысли на место встали. Ты думаешь, я зря здесь торчал эти дни? Работа лучше лекарства всякого…
Видимо, так оно и было. По себе знает Бобров – мысли на место встали. Ты думаешь, я зря здесь торчал эти дни? Работа лучше лекарства всякого…
Видимо, так оно и было. По себе знает Бобров – делом любое несчастье лечат. И то, что у Степана трезвый, цепкий ум, крепкая воля, – это очень хорошо. Но сам Бобров примириться с потерей такого работника не может. Нарывает душа, будто от хилой октябрьской непогоды, в ней, как в разбойничью ночь, что-то свистит недоброе. За таких людей, как Степан, надо всеми силами бороться.
Он сбросил пиджак – в комнатах было по-летнему жарко, – начал помогать Степану подгонять плинтуса, а Серёжка принялся вытаскивать на улицу разный хлам.
– Так ты мне ничего про его комнату не сказал? – спросил Степан, когда Серёжка на улицу с ведром выпорхнул.
– А ты как думаешь, – Бобров посмотрел на Степана в упор, – останется у меня Серёжка? Думаю, ему наша бобыльская жизнь быстро надоест. Да и Люба его здесь не оставит. Небось скоро явится. Дело к школе идёт…
Первое сентября Бобров ждал со страшной тревогой. После смерти тёти Стеши Серёжка стал для него той надёжной поддержкой в жизни, без которой он даже не представлял свой завтрашний день. Об этом и сказал он Степану:
– Да, брат, сложная ситуация, – Степан тяжело вздохнул, – а комнату всё равно давай сделаем, а? Не век тебе скитальцем обретаться. У меня вот такие предложения.
Он пошёл на кухню, увлекая за собой Боброва, показал на чулан, где хранила когда-то мать всю свою кухонную утварь, где стояли ларь для муки, сундук с барахлом. Бобров быстро понял задумку Степана – за счёт веранды увеличить комнатушку, чтоб жилось здесь Серёжке нормально – можно и кровать поставить, и стол…
– Ну, как, одобряешь? – спросил Степан.
– Да ведь ты ещё недели на две себе работы нашёл, – засмеялся Бобров. – Я с тобой и не рассчитаюсь…
– Рассчитаешься, – усмехнулся Степан. – На свадьбу сына пригласишь или на свою – вот и весь дебет-кредит. А насчёт работы не беспокойся – месяц по милости Дунаева я могу гулять, а там на другие харчи махнём.
Вечером, возвращаясь на квартиру, думал Бобров о Степане, ощущая душевное спокойствие. Нет, не выбили из жизненной колеи Степана переживания последних дней, не поколебали стойкости, за него можно быть спокойным. А вот за колхоз, за землю, потерявшую ценного работника, кто постоит, кто поддержит? Надо ехать в райком, обком, стучаться, доказывать, это, как божий день, ясно. Вот проводит Серёжку к бывшей жене и поедет…
Но провожать Серёжку не пришлось. Дня через три тот нашёл отца на стане тракторной бригады Приставкина, поманил заговорщически пальцем:
– Папа, поди сюда!
Бобров недовольно передёрнул плечами – наверняка у него какая-нибудь идея появилась. В последние дни идей этих у него хоть пруд пруди: то голубей завести, то аквариум. Про голубей они договорились, а вот насчёт аквариума ещё не всё ясно: где корм для рыбок брать? Задача эта непосильной оказалась.
Но на этот раз Серёжка выпалил с ходу:
– Мама приехала!
Хоть и готовился к этой встрече, а от слов Серёжки сердце заныло. Он заспешил домой через выгон, и в душе было серо и тоскливо, как вот на этом выгоне, иссушенном августовской жарой. Жёлтые былинки качались на ветру, вызванивали скорую осень, и в тонком звоне словно звучали боль и состраданье к Боброву.
Люба сидела на порожках дома, видимо, так и не решившись переступить через них. Посмотрел на неё Евгений Иванович и даже удивился: поблекла за это время она, как трава на выгоне, глаза в кровяных прожилках глядят тяжёлым налитым взглядом, на скулах матовая дряблая кожа. Видимо, и ей нелегко. Но, странное дело, сострадания в душе не возникло. Он спокойным шагом вошёл в калитку. Завидев Боброва, Люба вскочила, резво сбежала с порожков, протянула руку.
Через минуту они сидели на кухне и в присутствии Серёжки вели какой-то серый ненужный разговор на тему «Как дела». Чувствовал Бобров, что сейчас скажет Люба о главном – о Серёжке, которому, конечно, надо жить с матерью, и внутренне сжимался. Наконец он не выдержал, скомандовал сыну:
– Ты погуляй, Серёжа! – надеясь, что в его отсутствие будет легче вести разговор с Любой.
Серёжа уходил с неохотой. Наверное, он тоже что-то ждал от этого разговора. Как знать, может быть, эти два близких ему человека снова помирятся и ему не надо будет уезжать в город, а наоборот, заведёт он здесь белоснежных голубей, будет по утрам с ладони подбрасывать в голубизну неба, наблюдать их» стремительный полёт.