Чтение онлайн

Затем эти происшествия (ссоры, обиды, объяснения) начали случаться чуть ли не каждый день, становясь все значительней и напряженней.

Недели через две она устроила ему первый настоящий скандал, падала в обморок, грозила выброситься из окна или разрезать себе вены; кричала при этом так, что у дома на улице собрался народ. Весь лоск будто разом соскочил с нее. Муравьев было стал убеждать себя, что она лишь, как говорится, «позволила себе», в своей беспомощности взяв напрокат чужие приемы, но быстро понял, что нет, это не так. Скандалы стали учащаться. Муравьев ощутил, что та стихия подозрений, обмана и интриг, в которую все глубже погружается Катерина, засасывает и его: в злобе и тихом, бессильном бешенстве — состояниях, ставших в эти дни для него обычными, — он чаще всего уже сам провоцировал очередную вспышку. Заметив это, он даже растерялся, но поделать с собой ничего не мог. Он не представлял себе, как это он считал раньше ее способным и понятливым учеником, и роль наставника, Пигмалиона, смешила его.

Катерина в довершение всего пила не переставая. Никакие уговоры не действовали. Он пробовал стращать ее, что порвет с нею. Это привело к новому взрыву чудовищных пьяных истерик. Он обратился за содействием к Анне, и без того взволнованной, вместе они твердили Катерине, что вынуждены будут прибегнуть к врачам, что власти уже намерены поднять вопрос о высылке за пределы города. Катерина становилась все грубее, вульгарней, тупей. Муравьев переполошился. Катерина исхудала, сделалась страшной, на улицах простонародье задирало ее, как вокзальную проститутку. Он уже не сомневался, что это безумие. Чувство без надежности охватило его. Он теперь мечтал только о том, чтобы развязаться с ней, хотя боялся или совестился рассуждать об этом цинично.

Вдруг пьянство само собою утихло. Катерина объявила, что собирается вернуться в Россию, и стала сторониться Муравьева.

Непрестанные толки об «организации», о «Великой России» или о «Великой Германии», патриотический пыл горожан — русских и немцев — мало кого могли оставить спокойным. Муравьев давно уже слышал от Катерины, что Проровнер очень умен и уважают его недаром, знал, что тот подолгу беседовал с ней, в ее рассуждениях обнаруживал результаты этих бесед, и хотя ненатуральность ее ярко вспыхнувшей любви к Родине раздражала его, про себя он даже немного радовался этому, то есть радовался, что она чем-то занята, что особое внимание, которое в лице Проровнера уделяет ей «организация», так нравится ей, и возможность быть среди людей, участвовать в каком-то деле так воодушевляет ее. Что она поедет в Россию, он не допу скал абсолютно, его только позабавило, когда ему сообщили, что эта взбалмошная баба внесла смятение в ряды Движения и соперничает теперь во влиянии с его вождями. Как будто это было именно так: у Анны Новиковой по вечерам все чаще говорили, что Катерина завоевала много «сторонников», и наметилось уже целое особое «течение», то есть, попросту сказать, собралась какая-то группка решивших возвратиться, причем даже Проровнер их не осуждает и признает, что «такая идея тоже может иметь место».

Муравьев был уверен, что Катерина, со всеми ее планами возвращения, как обычно, одурачена Эльзой, но зачем это понадобилось Эльзе, не знал, подозревая, что здесь могут быть спрятаны весьма опасные вещи.

В этот день он пришел к ней, чтобы в последний раз выяснить отношения и поставить точки над i.

Увидев у него в руках книгу, по которой он готовился к лекции в Университете, Катерина сказала, небрежно перевернув несколько страниц:

— Следует быть очень внимательным, чтоб разобраться во всех этих течениях, которые образуют истинный сок исторического дерева Белой расы.

Муравьев выпучил на нее глаза, но она лишь надменно тряхнула кудрями и продолжала, по-прежнему слегка поигрывая пальцами по страницам:

— Я боюсь, что вы как материалист не вполне понимаете, что научный позитивизм убивает вдохновение. Вы навер няка не знаете, например, что Клод Бернар говорил, что материализм не имеет никакого значения в физиологии и ничего не разъясняет. Достоевский был не прав, когда так пренебрежительно ругал Клода Бернара.

— Но я… не занимаюсь физиологией, — не сразу нашелся Муравьев.

— То же самое относится и к истории, — спокойно парировала она. — Вы не понимаете, что для нас, западников и кельтов, настоящим историческим преданием является предание кабалистическое… возрожденное христианством, — уточнила она, запнувшись, — которое посвященные и разные пророки старались разъяснить и сделать нам понятным. Не знать этого — доказывает невежество или фанатизм.

— Позволь, но почему вдруг вы теперь — западники и кельты? — спросил Муравьев.

Катерина немного смутилась; видно было, что ей объясняли это, но она не запомнила толком и не могла теперь пересказать.

— Ну да, — наконец вспомнила она и обрела уверенность, — Белая раса появилась вначале у Северного полюса, потому и кельты. Она была в состоянии диком, кочующем и постепенно переселялась на юг, через бесконечные леса Конской земли, то есть нашей России, а оттуда в Польшу и Европу до земель, ограниченных с Севера Пределом душ…

— Господи, что ты городишь?! — воскликнул Муравьев, пытаясь обнять ее и усадить.

— Нет, это меня просто удивляет! — возмущенно и пронзительно закричала она, увертываясь. — Как вы могли этого не знать?! Это же смешно, смешно, ха-ха-ха! — искусственно захохотала она, падая на диван и болтая ногами. — И вы ничего не знаете о войне Белой и Черной рас?! О Волюспе?! Только прошу вас, не приставайте ко мне, — попросила она, так как Муравьев опять попытался обнять ее за плечи. — Мне сейчас не до этого.

Муравьев сел напротив нее, у стола, и закурил папиросу, чтобы чем-то заняться (он курил редко).

— Что ж, продолжай, пожалуйста, — не зная, как себя вести, попросил он. — Что же ты знаешь о Волюспе?

— Только не напускайте на себя профессорского вида. Ведь вы же не знаете этого!.. Волюспа! — произнесла она благоговейно. — Вот вы не уважаете женщин, а между тем именно женщине, ее пророческому дару обязаны белые своим спасением. Именно она была избрана невидимым миром, чтобы провиденциально влиять на белых.

— На белых? — переспросил Муравьев.

— О, только не надо этих шуток, этих намеков. Я отлично понимаю, кого и что вы имеете в виду. О том человеке, о котором вы сейчас думаете, я вам не раз уже говорила, как я высоко его ценю, чем я обязана этому человеку! — Она даже запрокинула голову и возвела глаза к потолку. — Боже мой, Боже мой, можно ли так не понимать душевного величия людей, жить с ними рядом и не замечать глубины их духа. Смеяться над ними, высокомерно считать их плебеями. — Она горько скривила тонкие губы. — Видно, правду говорят: «Нет пророка в своем отечестве»!.. Нет, нет, — покачала она головой, — вы испорчены, испорчены. В ваше духовное тело проникли астральные микробы, вампиры, они впустили в вас яд чародейственной порчи… — (Муравьев уже не прерывал ее.) — Вам, конечно, неизвестно, что существуют астральные микробы двух видов — вампиры и витализанты? Центральный орган нашего целого — наше духовное тело — Руах, Камк, или Кхи, способно всасывать в себя всякое эфирное образование, колебание или сгущение. Оно есть орган восприятия, или выделения земного астрала, и благодаря ему в нас проникают различные частицы — питательные или вредные. Впрочем, вы мо жете прочесть обо всем этом у Фабра д'Оливе. Вам знакомо это имя? О, это великий ум, светило Пифагорейского ордена. Их было двое, он и Сент-Ив д'Альвейдер, тот изложил вторую половину учения… И еще был Папюс, гений медицины…

— Мне кажется, что тебе не надо принимать слишком всерьез фантазии твоих приятельниц… если уж ты не имеешь силы вообще с ними расстаться.

Она долго глядела на него, не отвечая. Он знал, что говорить ей сейчас что-либо бесполезно.

Вдруг она сама, обратив к нему маленькое, ставшее жал ким лицо, сказала дрожащим голосом:

— Как вы не понимаете, что значит для меня этот человек. Она любит меня. Вы меня не любите, а она любит… Вот когда я вынуждена расстаться с нею, вы осмеливаетесь поносить ее, отравлять мне последние минуты прощания с нею. Я ведь расстаюсь с нею, да и с вами тоже. Как вы этого не можете понять!