Муранча
Шрифт:
Некоторое время свет оброненных разведчиками фонариков выхватывал из темноты фрагменты отвратительных тел. Туловища были крупные, бесцветные, склизкие. По высвеченным частям трудно было даже предположить, каким существам они могут принадлежать. Ясно было одно: свет не отпугивает, а привлекает тварей.
Впрочем, их пляска на свету продолжалась недолго. Фонарики с хрустом раскалывались в челюстях монстров, под их брюхами и лапами и гасли один за другим. Пока не потухли все.
После увиденного Илья поостерегся включать фару-прожектор. Даже его подземному танку не выдержать массированной атаки всей подземной «живности».
Посидев в кабине с Метростроем и понаблюдав за его работой, Илья убедился, что управлять тоннелепроходческим комбайном не так уж и сложно. Но далеко ли он сможет уехать в кромешном мраке? Выберется ли из пещеры? И куда отправится потом?
Одному в запутанных лабиринтах подметро и со светом-то сложно найти дорогу. Все равно пришлось бы вылезать из машины, чтобы рассмотреть оставленные на стенах угольные метки. А покидать кабину, когда снаружи творится такое, — это чистой воды самоубийство.
Илья смотрел потухшими глазами в узкие черные окна. Ситуация была — паршивей некуда. Страх, одиночество, безысходность и отчаяние переполняли душу.
Вокруг — непроглядная тьма. Во тьме — копошащаяся смерть. В голове — мрачные мысли.
И — полная, абсолютная безнадега. И отсутствие смысла в дальнейшем трепыхании.
Раньше смысл жизни для него заключался в Оленьке и Сергейке. Но они погибли. Тогда смыслом существования стало отшельничество и месть мутантам. Однако оказалось, что одному в этом мире не выжить и всех мутантов не истребить.
Позже желание жить подкрепляла надежда на подземелья «синих», на побег-исход из метро, на спасение тех, кто еще остался. А что сейчас? Сейчас — только пустота. И ничего больше. Никакой надежды. Вообще.
Люди — последние люди этого города и, возможно, всего мира, укрывшееся под землей сообщество метрожителей, беспомощной частицей которых стал теперь и сам Илья, — обречены. Идти им и ему больше некуда. Спасаться — негде. Надеяться не на что.
Люди оказались зажатыми меж двух огней. Сзади и наверху — муранча и зараженный, непригодный для жизни человека город. Впереди и внизу — омерзительные, жуткие подземные создания и непреодолимая водная преграда. Муранча пробивается сквозь завал в метро, а может быть, уже пробилась. «Живность» расползается по подземельям. Клещи сжимаются. И скоро раздавят. Всех.
Так зачем тогда вообще продлевать бессмысленную агонию?
Илья вздохнул. Не проще ли выйти из комбайна и быть сожранным какой-нибудь тварью, которую он не сможет даже разглядеть?
Медленно-медленно он протянул руку к двери. Коснулся ручки.
И отдернул пальцы.
Нет, так умирать — слишком страшно. Если бы у него был пистолет, он бы застрелился без колебаний. Это еще ничего, это можно. Сам у себя жизнь отнимаешь, и быстро: раз! Но никакого оружия в кабине нет. А выйти из машины… Это все-таки выше его сил. К этому он пока не готов. Может быть, потом. Может быть, чуть позже.
— Оленька, Сергейка… — шепча одними губами, позвал он.
Нет ответа. А так хочется. Так нужен их ответ. Сейчас — как никогда.
— Оленька? Сергейка?
Молчание.
Шуршание во мраке…
А вот звука родных голосов не слышно. Раньше жена и сын легко заговаривали с ним в темноте. И он тоже без особых усилий завязывал с ними беседу. Как хорошо и просто было раньше. Когда трудно — он задавал вопрос, они отвечали. Или просто успокаивали. Раньше… так было раньше…
— Оленька! Сергейка! — Почти беззвучно прокричал он. Можно, оказывается, кричать и так.
Громыхнул стальной лист. Кто-то заполз на купол кабины. Грузное тело невидимой твари обвило бур. А может быть, на комбайн влезло сразу несколько подземных монстров?
Машина качнулась под навалившейся тяжестью, задрала корму и уткнулась носом в землю. Какие же гиганты должны были ее облепить!
— Оленька… — умолял Илья. — Сергейка… Да что же это такое-то, а?!
Почему? Ну почему они молчат, когда ему необходимо их услышать?! Почему больше не желают разговаривать с ним?
И — самое главное «почему»…
Почему Оленька и Сергей дали ему ложную надежду? Зачем обманули?
Зачем отправили на синюю ветку и в эти проклятые подземелья?
Почему, Оленька? Зачем, Сергейка? Мертвецы хранили молчание.
— Но ведь это же вы… — обиженно простонал-подумал Илья.
И тут же устыдился своих мыслей. По какому праву он пытается упрекать сейчас жену и сына? В чем и за что? За то, что они привели его сюда? Но было ли это так на самом деле? Ведь он шел своими ногами, ну а то, что творилось при этом в его голове…
Не в голове, нет! Голоса звучали извне, из темноты. Но не потому ли, что темная мгла наполняла и его рассудок тоже?
Илья почувствовал, что начинает путаться в собственных мыслях. Он понял: настало время разобраться с этим. Раз и навсегда.
«Погоди, погоди. — Не имея больше возможности говорить с семьей, Илья обратился к себе самому. — Ты ведь знаешь: они мертвы. Ты слишком долго не желал с этим мириться… Слишком долго этому сопротивлялся. Но все-таки ты понял это. Там, на Пушкинской, когда стал свидетелем смерти матери и ребенка. Другой Ольги и другого Сергея.
Когда имена одних умерших помогли окончательно упокоиться другим.
Нет, Оленька и Сергейка ни в чем не виноваты. И никогда не были виноватыми. Не они вовсе вели тебя сюда. Ты сам. Ты все это время вкладывал в их уста собственные мысли, сомнения, переживания и страхи. Так тебе было проще, так легче было предаваться самоутешению, самоуспокоению… Самообману. А теперь пришло время, когда ложь самому себе больше не приносит пользы. Наступил момент, когда необходимо твердо сказать себе: мертвые мертвы, и живые должны думать о себе сами. Мертвым — светлая память. Живым — свобода выбора. Так надо. Только так. И никак иначе».