Чтение онлайн

— А чем вы, братцы, осенью думали, коли у вас в зиму кормового овса нет?

— Мы чем надо думали, — хмуро отвечал тот Уиллу, переминаясь с ноги на ногу. — Да братец ваш мастер Хейлс гарнизон пожелал усилить, а где больше людей — там и коней больше… и упряжи! Наши скорняки сошьют, но еще полсотни посадить в седло — не шутки. Кожу нужно добрую под это дело.

— Симс!

— А что Симс, милорд Джон! — он расстроился. — Я же их не рожаю, ни коней, ни овес, ни кожу, ни деньги! Это со старого Роберта, покойничка, спрашивать надо было! Осень ведь хорошая уродилась, сытая по доходу…

То есть, мне предалагалось поверить, что Караульня, сильнейший замок Границы в этой Марке, доведена моим братом до состояния пустых кладовых буквально за три месяца. До чего же мне все это нравилось, просто спасу нет. Свиное ухо только пожимал плечами. Он ведь не мог знать, что я полгода служил младшим счетоводом в Хейлсе, пока старшей была леди-мать, при которой не забалуешь.

— Расходные книги сюда за последние два года, — но под тем перекрестьем взглядов, которое сразу сошлось на мне, взглядов Мэттьюса, Симса, Кроу, Тернбулла, я одумался. — Нет, тащи, пожалуй, ко мне в покои, вечером просмотрю… да протопите там, как следует, а не как обычно. И отныне все эти кожи, овсы, железо — за ними вот к мастеру Уиллу, пока мастер Патрик в чувство не придет. Мэттьюс, тебе чего?

— А мне, — повар покряхтел, — мне бы распоряжений по столу, милорд. Что и во сколько, и сколько перемен. И еще ребяток бы — до рынка и обратно, за человечьим-то кормовым. И…

— Денег, да?

— Вестимо, милорд.

Я вздохнул. Нет, кое-что у нас с собой было от леди-матери, но трясти кошелем на глазах у всех я не намеревался:

— По столу: мне и брату Франциску постное, также и остальным до Пасхи. Скоромное разрешаю раненым, больным, детям, женщинам на сносях и тем мужчинам, кто в рейде. Солонины на потаж хватит? Овса не фуражного довольно? За деньгами придешь завтра, как и за ребятами.

Потаж и порридж, порридж и потаж. И благословите Господа, когда все это было. Ежей и белок я им класть туда запретил. Мэттьюс был вновь несказанно удивлен, что его милость епископ изволит разуметь кой-что о питательных свойствах ежей, отваренных в бульоне от овечьей головы, коли та овца сдуру утопилась аккурат напротив могилы Килдера. Откуда же было знать повару, что и кухонные дежурства в «Светоче Лотиана» во дни оны не миновали милорда епископа.

Трое волхвов, осуществив поклонение новому господину места, отправились восвояси, переговариваясь. О чем — было не слыхать, но я уже знал способ расслышать:

— И вот что еще, Симс. Девчонку, ту, что за мастером Хейлсом смотрела прежде, чем мы Скорняка привезли — ее вечером ко мне тоже.

Свиное ухо посмотрел на меня со значением:

— Ежели постель перестелить, милорд, то, да, Энн годна, а ежели постель погреть, то удовольствия не будет, больно хворая от родоразрешения. Я бы, коли позволите, положил к вам рыжую Мэри, милорд. Мэри уж так сочна…

— Ступай да позови, кого сказано. Сам разберусь.

— Оно, конечно, разберетесь, — Симс кашлянул, — только мой вам совет, милорд Джон. Взяли бы вы пару парней покрепче себе в услужение, с одним монахом в безопасности не будешь. Ну, вот хоть Гилли моего, или еще кого скажете — я подберу. Людишек-то лихих здесь достаточно, в Долине. Век себе не прощу, коли с вами, как с мастером Патриком, что случится… тут вам не Хейлс.

Книги принесли после ужина, когда каминная труба, раскалившись, уже исправно вытягивала торфяной дым. Как устроился Уилл, я не вникал, а себе велел натащить овечьих шкур на пол близ постели, чтоб по холодному не ступать. Воняли те шкуры изрядно, но запах слегка перебивал торфяной смрад камина. Вообще Караульня в целом пахла очень остро, мягко говоря — пряно: запахи пота человечьего и лошадного, смешанные в закрытом пространстве с ароматами торфяного дыма, мочи, кухонного варева, запахи дубленой кожи и выделанной овчины, запахи пороха, прогорклого сала и сала, сжигаемого в плошке с фитилем на столе. Тут действительно был не Хейлс! За аромат пчелиного воска в свече я тогда все бы отдал… Раскрыл книгу, разлепил слежавшиеся от сырости листы. «Старому» Роберту случилось всего только тридцать семь, прежде чем арбалетный болт пробил ему голову. Почерк у покойника корявый, но доступный для понимания, и записи он вел регулярно. В первых же страницах, узнал я знакомую руку в счетах на расход по ремонту кровли — и пролистнул. Все, что касалось этого человека, хотелось скорей забыть, но стереть уже не удастся. Впрочем, при первом Босуэлле хоть было понятно и прозрачно — и сколько шерсти взяли с овец, и сколько овец добыли, и сколько болтов и крови стоили те овцы. При Адаме — точней, под началом дяди Крейгса — тоже не баловали. Затем — вот оно — лето тысяча пятьсот тринадцатого, когда все еще были живы…

Вроде бы всё было как надо.

И в то же время явно что-то было не так.

Чего-то здесь не хватало.

Мои размышления прервал стук отворенной двери. Энн шмыгнула внутрь, как мышонок, да вместо поклона сразу кинулась на колени, не успел я и слова сказать:

— Спасибо вам, милорд епископ Джон, благослови вас Бог!

И ну опять целовать мне руку!

— Меня? Да за что же?

— Симс меня не тронул, после того как вашего-то лекаря приставили к мастеру Хейлсу. Не отдал никому, дай вам Бог здоровьичка!

— Господь вразумил.

— Нет, они решили, что я ваша женщина.

Я поднял бровь, но ничего не сказал. Я держал целибат около года, а в шестнадцать, да уже испробовав плоть — то еще испытание, доложу я вам. Совершенно ни к чему мне было об этом напоминать. Но после этих слов впервые рассмотрел ее не как предмет обстановки, а как женщину, хотя женщину еще было поди-найди в том заморыше. Рыжие патлы, сбитые в колтун под чепцом, светлые глаза, руки обветренные и красные от работы с водой да на открытом воздухе. И едва не шатается от послеродовой слабости, хотя больше месяца, говорит, прошло. И в блеклых глазах, когда они не опущены долу и не обязаны господину покорным взглядом, порой сквозит лютая тоска по утраченному ребенку. Почему оказалась она в Караульне в положении зависимом и бесправном? Чья дочь, чья вдова? Лет семнадцати, не больше. Женщин в Караульне было не более пятой части общего населения, и всё зрелые бабы, жены, редко и вдовы рейдеров, каждая при своем, крепко сбитые, молчаливые, выносливые кобылки. Пристойные! Были и те, кто силком или по доброй воле избирал себе иной путь, приятный для холостых рейдеров, да и женатые теми девками не брезговали тоже. Эти и замуж выходили, коли свезет, но большей частью их убивали — излишней пылкостью, от ревности, или они умирали в родах и женской хворью. Верно, и Энни — дитя такой вот пустячной, языческой связи жителей здешних болот и холмов.

— Встань.

Она поднялась, готовая к услугам. Но затем я сказал странное, даже для себя:

— Есть хочешь?

Ибо по тому взгляду, что кинула Энни на остатки ужина на моем столе, понял, что если чего она и хочет сейчас, так точно уж не мужчины. Меня же с этой стороны она тоже не привлекала вовсе.

— Садись поешь, а потом… — она нерешительно взялась за корсаж платья. — А потом говори.

Женщина, слабое создание Господне, всегда оказывается в постели той, кто снизу. У мужчины, если он мужчина, есть выбор, где быть, у женщины — нет. Однако пока мужчина осуществляет право верхнего, женщине доступно право слушать и слышать — право не меньшее, но куда более опасное, нежели все права удоносцев. Поэтому столько мощи, хотя и столько слабости, в каждой Еве — мощи темной, тяжелой. Если хочешь узнать подноготную любого места, любого человека — говори с его женщиной.

Главное уметь спрашивать. А спрашивать я умел.

— О чем ваша милость изволит? — промычала она с набитым ртом, вцепившись в корку от мясного пирога.

Я сел напротив и искусительно подвинул к ней кружку эля:

— Да о чем угодно, Энни, милая. Я здесь не местный.

Мы проговорили три четверти часа. С ее слов я нырнул так глубоко в брюхо Хермитейджа, как только это было возможно. Она знала всё — нижняя из нижних, ее ничтожеству доверяли, как мы доверяем стене или креслу, забывая, что у стен есть уши. Среди множества слухов важно было вычленить действительно существенное, но картина складывалась прелюбопытная. Меня интересовало, кто заправлял в замке, один ли Симс, в каких отношениях он был с покойным казначеем Робертом, и что за человек тот покойник, была ли меж кем в Караульне крупная, кровная вражда, и чем она завершилась, а также откуда могло прилететь Патрику — но в этом вопросе судомойка Энн была мне не помощница. Уяснил я, что за то время, что прожил здесь с Крейгсом, и потом, после смерти Адама, Патрик успел заработать некоторого рода уважение — не то, чтоб его любили или всерьез боялись, но за стертую монету никто не считал. Боец он был превосходный, успешно водил людей в рейды, обещал стать удачливым рейдерским главарем. За два дня до раны крупно повздорил с покойным Робертом, ссора была наедине, подробностей Энн не знала, но в Эскдейл оба отправились плечом к плечу, хотя и страшно друг другом недовольные. А стрелок из арбалета казначей да, был отменный. Но это его самого не спасло — болт выбил левый глаз, достал аж до мозга… Я кивнул: